Кто-то шел от крыльца по доскам. Я уперся руками в землю: пальцы утонули в мокром снегу, в ладони врезались мелкие камешки щебенки, — сел с трудом. Кто-то робко двигался по доскам, и голова в ушанке уж заслонила лампочку на крыльце. Я чувствовал себя, как в дурном сне, — повернулся, разыскивая шляпу; болело в боку. Кто-то остановился в двух шагах от меня: хромовые сапожки, обтягивающие икры стройных ног, полы незастегнутой шубки из искусственного каракуля… Я шарил вокруг…
— Владимир Сергеевич…
Рядом стояла Ольга, склонившись, прижимая руки к груди.
— Шляпа куда-то закатилась, — сказал я.
Я не знал, как долго лежал без сознания, пришла ли Зинаида Ивановна, одет ли. Я боялся Пановой, не хотел, чтоб она появилась сейчас.
— Где моя шляпа? — сказал я, стараясь говорить ровно. — Отойди от света: ты мешаешь… шляпу…
Острая боль пронизывала бок, голову. Было похоже на то, что меня били ногами.
— Вова! — вскрикнула Ольга. — Вас убили, Владимир Сергеевич!
Я увидел шляпу между камнем и высоким со стороны берега фундаментом дома, почувствовал на щеке, под онемевшим от боли носом, теплое что-то.
— Не кричи, — сказал я.
Что-то теплое ползло со щеки на шею, по губам. Я мазнул тыльной стороной ладони по лицу: возле глаза защемило, рука сделалась черной. Ольга кинулась ко мне.
— Это же кровь?! — испуганно закричала она. — Вова!
— Да не кричи ты! — крикнул я. Она уцепилась руками за мое плечо. Я лишь теперь сообразил, что Зинаида Ивановна еще не пришла. Если б она пришла, то заметила бы меня — она была бы здесь, а не Ольга. Но она вот-вот должна была подойти.
— Паразит несчастный… Мог убить насмерть, паразит такой…
— Кто?.. Да тише ты!
Мне было трудно подыматься на ноги. Ольга тянула, уцепившись за пальто.
— Я слышала, как он бежал под окнами. Я же сразу…
Я вырвал плечо из ее рук.
— Кто он?!
Мне было так плохо, что я с трудом соображал, едва мог двигать руками, ногами.
— Если б я знала.
Она икнула.
Я поднялся на ноги, поднял шляпу и надел.
— Я сам упал, — сказал я, — Иди. Я пойду домой… Черт.
Ольга вновь икнула. Это было смешно. Но мне было не до смеха.
— Я сам упал, — сказал я. — Я пьян и упал. Ты ведь знаешь, что я пьян… Черт… Иди отсюда.
Но хмеля уж не было: трещала голова, поташнивало.
— У вас все лицо в крови, — икала Ольга. — Вы пальто… и костюм…
— Я упал… Я пьян и упал… Уходи!
Я снял шарф, сложил вчетверо и закрыл им лицо, прижимая ладонью. Возле глаза щемило, носом нельзя было дышать.
— У вас кровь… ам-моетесь…
— Черт!.. Я сам упал. И только вздумай сказать кому… Ты ничего не видела! Иди… Черт!
Где-то уж шла, приближаясь, Зинаида Ивановна. Меня мутило, начинало знобить. Шарфик набухал кровью.
— К черту все!.. Всех к черту!
Я шагнул на мостки — пошел к своему дому. Ольга плелась за мной на расстоянии, в расстегнутой шубке, прижимала ладони к щекам.
Она все же добилась своего. Упрямство у нее отцовское. Ольга стояла за дверью — я не впускал. Но из клуба то и дело возвращались соседи: не хотелось, чтоб ее видели с покрасневшими от слез глазами у нашей двери, а потом болтали что кому взбредет в голову. Я впустил ее. Зла к ней у меня уже не было. Но, видимо, по тому же закону, которому подвластны были парни и Петровской эпохи и подданные скифских царей, я внешне продолжал негодовать: стыдно было отмачивать синяки при девчонке…
Почти от уха к глазу — по скульной кости — кожа треснула. Разрыв был глубокий, расползся, словно ножевая рана. Из носу кровь уж не шла, из раны проступала не останавливаясь. Глаз и возле глаза болело нестерпимо; болело в боку.
Ольга уже почистила мое пальто, принялась за шляпу и никак не могла успокоиться.
— Перестань икать, — сказал я.
— Я боюсь вас… Владимир Сергеевич… Я позову Раису Ефимовну?
Она икала, как детишки, не способные тотчас успокоиться после долгих слез.
— Говори мне «ты», — теперь уже потребовал я.
— Вам нужно в больницу…
Я отжимал в тазу полотенце, смывал кровь с лица, с шеи.
— Говори мне «ты», или прогоню…
— Я на тебя не сержусь, Владимир Сергеевич. Она сказала это так, словно ее голосом заговорил Романов. Я засмеялся: в голове затрещало — боль сделалась режущей. Мне было трудно ворочать глазами — приходилось поворачиваться всем корпусом, чтоб посмотреть. Я посмотрел на Ольгу. Она погасила улыбку.