— И-а-я был щенок, когда приехал на Грумант, — твердо сказал Афанасьев. — Таких рук у щенков не бывает.
— Убери, говорю!
Афанасьев обстучал себя ладонями по груди, вынул из бокового кармана пальто листок бумаги, сложенный вчетверо, развернул и положил на стол перед Батуриным — накрыл им тлеющее сукно, прихлопнув: из-под листка пахнуло дымом — сукно перестало тлеть. Батурин не взглянул на листок.
— Чего это? — спросил он, наблюдая за парнем так, словно впервые заметил в нем что-то.
— Заявление. Прошу перевести меня в рядовые рабочие, — сказал Афанасьев, — ба-аб-езразлично какой специальности — мне все равно.
— С чего?..
— Ас та-ат-ого, что мне нравится быть в рядовых. Сейчас я бригадир — вы кричите каждый раз, стоит мне чихнуть: «Сниму!.. Переведу!..» Буду рядовым — дальше лавы не угоните, меньше лопаты не дадите, ва-ав-от с чего. Куда ни сунете — везде рядовым буду. У меня тоже есть рабочая гордость.
Батурин держал дымившуюся папиросу в руке, отведя ее в сторону; в упор смотрел на Афанасьева, но так, будто обнимал его взглядом, заглядывая, что за спиной у парня.
— Ну-ко… выйди в приемную и разденься, — велел он вдруг; в уголках твердо обозначенных губ мелькнуло что-то похожее на улыбку — тень улыбки. — Так-то в кабинет к начальнику рудника входить?.. Не лыком шитый… Ну-ко!
— Извините, — сказал Афанасьев.
— На деле надобно быть культурным человеком, а не словами… Философ… Эк-ка…
Афанасьев вышел, прихватив шапку.
— Как ты на это, Александр Васильевич? — спросил Батурин, кивнув на тамбур, раскуривая папиросу, глубоко и поспешно затягиваясь.
— Шерсти на полушку, а крику на всю Калужскую, — сказал Романов уклончиво.
Его настораживало поведение Батурина. Что-то в нем было такое, что заставляло думать: Батурин дразнит парня… Но зачем?..
Батурин затянулся несколько раз, пока Афанасьева не было в кабинете, переложил заявление в сторону, счистил пепел с сукна, стряхнул пепел с форменного кителя горного инженера, взял себя в руки. Но жилка над глазом пульсировала по-прежнему напряженно.
— Рабочая гордость, стало быть? — переспросил он Афанасьева, когда тот возвратился, оправляя пиджак, манжеты белой рубашки с золотыми запонками. — Садись, садись… философ.
Афанасьев сел на стул у стены, против Романова, сел на краешек стула, широко расставив ноги, подтянув брюки на коленях; уперся локтями в колени, подняв голову, опутанную бинтами.
— У каждого шахтера она есть, Константин Петрович, — сказал он, сжав пальцы в кулак. — Вы стали уж забывать, а она есть. Ша-аш-ахтер жив своей гордостью, кем бы он ни был — навальщиком или лесогоном.
— Так-так, — поощрял его Батурин, тоже сев в кресло, разложив локти на столе, наблюдая.
— А ма-ам-не еще нечего терять, — продолжал Афанасьев, глядя на руки. — У меня еще хватит времени поработать и инженером… И та-ат-оптаться по мне никто не будет… А разговаривать со мной в таком тоне, в каком вы разговариваете, я запрещаю вам, Константин Петрович.
— Запрещаешь, стало быть? — переспросил Батурин, не вынимая папиросы изо рта, губами отводя ее в сторону, щурясь от дыма.
— За-аз-апрещаю, — твердо повторил Афанасьев, встряхнув черно-белой головой. — А если вы еще раз посмеете кричать на меня, оскорблять, будете извиняться перед всем рудником… при консуле и секретаре профкома.
— Так-так, — поощрял Батурин, поглядывая на Афанасьева, на Романова так, будто решался на что-то, колеблясь. — Одним глазом виднее, стало быть?
— Вот именно, — сказал Афанасьев. — Одним глазом даже картины рассматривают — красоту.
Батурин решился: выплюнул папиросу в угол, где стояла корзинка для бумаг, взял заявление Афанасьева, красный карандаш и быстро написал что-то на заявлении, расписался.
— Возьми, — протянул Романову листок, прогоревший в середине. — Посмотрим, как он теперь будет разговаривать с начальником рудника…
Афанасьев поднялся, не торопясь, поправляя манжеты, подошел к Романову, заглянул в листок. На заявлении было написано: «В приказ. Назн. исполн. обяз. мех. окра».
— Ну-у-у? — спросил Батурин, откинувшись к спинке кресла.
Афанасьев возвратился на место, сел на краешек стула; свободный от бинта глаз вновь взблеснул — не огоньком, а холодным отражением.
— На-ан-е буду, — сказал он твердо.
— Будешь, — сказал Батурин. — Ты и сюда ехал на инженерскую должность…
— Не буду.
— Будешь!