— Нет! — сказал Афанасьев и встал. — Ва-ав-ы Лешку мучили этим «исполняющий обязанности», с Александром Васильевичем рассорили…
— Вон… к чертовой матери! — подхватился Батурин; кресло вылетело из-под него — ударилось спинкой о подоконник. — Цену вздумал набивать, щенок?
Афанасьев шагнул к двери, потом остановился и, резко поворотясь, посмотрел блестевшим глазом на Батурина на Романова — тоже решился, стиснув зубы:
— На-ан-е буду «и. о.», хоть тресните! Я шахтер, и вы не сделаете из меня «Кио», чтоб развлекаться?
— Во-о-он!..
Романов сунул в карман куртки заявление с резолюцией и вышел вслед за Афанасьевым, оставив Батурина одного. Парень быстро уходил по коридору; дверь из приемной в коридор была распахнута настежь. Афанасьев поспешно надевал на ходу пальто, шарфик. Романов был возле общей нарядной, когда в приемной послышался громовой голос Батурина:
— Вызовите начальника ЖКО немедля — пусть сам, стало быть, лично снимет пыль с тамбура, если не хочет, чтоб я его снял. Вернусь из шахты, чтоб все блестело! В приличном костюме нельзя зайти в кабинет, язви его… Письмо в министерство порвите… В Москву-у-у, однако! Где еще министерства бывают?!
К концу дня Романов принес Батурину проект приказа на подпись. Он пропустил слова — «исполняющим обязанности», — написал: «механиком отдела капитальных работ». Батурин подписал приказ, не взглянув на него… и на Романова.
И Романов опять подумал: «Зачем он избивает парня, дразнит?..» Зачем он и его, Романова, заставил присутствовать на этом «уроке воспитания»?..
VII. Ты мне нужен
Почти десять дней прошло — Викентий… ни слова, ни полслова. И вдруг телефонный звонок.
— Давай, понимаешь, сходим в шахту, Александр Васильевич, — предложил Шестаков. — На окре, понимаешь… Надо посмотреть, как там. Нам-то, понимаешь, не только строить, а и уголь добывать в засбросовой части.
Романов насторожился. Вздохнул. И тут же подумал с улыбкой о Викентий Шестакове. За эти дни профсекретарь перешел на «ты» со всеми руководителями рудника, исключая Батурина; к рабочим, итээровцам, с которыми раньше был в коротких отношениях, обращался теперь лишь в вежливой форме — приручал и их к новому своему положению… и соответственному отношению к себе. «Такая работа, понимаешь… Секретарь должен быть авторитетом для всех; он, понимаешь, лицо… не только профбюро, а всей организации». Поменял форму разговора и с Романовым: умудрялся формировать свой речевой поток таким образом, что он как бы обтекал местоимения «ты» и «вы», сжимая их в нечто единое-среднее, и нельзя было упрекнуть Викентия ни в том, что он слишком осторожничает, ни в том, что похлопывает по плечу.
Встретились в общей нарядной, уже в шахтерках. Викентий был похож на копну сена, обряженную в брезентовую пару. Но двигался оживленно. Он был взболтан чем-то основательно и беспрерывно разговаривал. Обо всем. О том, чего Романов ждал от него, ни слова. Не торопился спрашивать и Романов: терпел почти десять дней, стерпится и еще минуту-другую.
Вошли в людской ходок. Викентий разговаривал. Добрались до камеры лебедки БЛ-1200. Афанасьев с главным механиком, Гаевым, слесарями-монтажниками делал пробную прокрутку бесконечной откатки, — о «деле, понимаешь…» Викентий ни слова. Спустились по уклону двухпутевого бремсберга в засбросовую часть, обошли все выработки, забои, — Викентий словно бы забыл «о деле». Романов понял: когда человеку нужно сообщить приятное нечто, люди не заставляют себя ждать, и не почувствовал ни сожаления о том, что потерял еще десять дней, ни упрека к Викентию. Да он, собственно, и мало надеялся. Но он остыл за эти дни, начал думать трезво — успел обдумать многое, и хотя бы за это был благодарен Викентию.
— Не получилось? — спросил Романов, когда они уже поднимались по бремсбергу, возвращаясь из засбросовой части.
Шестаков остановился на крутых и скользких от стекающей воды сходнях, дышал тяжело, часто; из ноздрей и от потных щек валил пар.
— Тут, понимаешь, не так, — сказал он, отдуваясь со стоном. — Тут, оказывается, иначе, понимаешь…
Шестаков хотел добавить еще что-то к сказанному, но Романов не стал слушать: подробности его не интересовали теперь, — покарабкался вверх по сходням, перешагивая через планку, а то и две. Викентий мычал что-то сзади, пыхтел, едва поспевал за Романовым. Романов не отвечал. Викентий умолк. До выхода из шахты они не обмолвились словом. Молча сели на скамью и в общей нарядной, раскуривали жадно первую папиросу. Потом Шестаков сказал:
— Тут, Александр Васильевич, такая петрушка… И я, понимаешь: нельзя… И не поймут нас на профбюро: большинство членов бюро повторит то, что скажет Константин Петрович Батурин. Я, понимаешь, не обратил внимания сразу… а в профбюро… В общем, все, кто там есть… год прошел — Константин Петрович не терял времени даром: в профбюро попали только те, понимаешь, кого он и раньше держал в кулаке. Все у него в кулаке… А на собраниях, понимаешь, не говорят о таком. На общем собрании и нас не поймут, Александр Васильевич. Батурин не даст понять. Нельзя…