— Понятно.
— Так-то и мне приятно, Александр Васильевич. Теперь и я, стало быть, вижу: уроки тебе идут впрок — начинаешь шаволить мозгой… Забери заявление.
— Продолжим учебу?
— В том, стало быть, нужда есть. Договорились?
— До ручки.
— Вот и ладно… Забирай.
— Нет. Обратно, Константин Петрович: пишите резолюцию на заявлении.
— Ты мне нужен на Груманте.
— Поздно.
— Поздно бывает, однако, в утку стрелять, когда она пролетела, думать о стойке, когда корж уж рухнул н, голову, и к молодой жене возвращаться, ежели оставил ее на материке на два года. Забери свое заявление и уходи — ты мне надоел уж.
— Под-пи-ши-те.
— Чего ты хочешь?!
— Жить хорошо и работать даром. Пишите!
— Стало быть, так и сделается. Будешь и жить хорошо, и работать даром… на Груманте! И жена будет…
— Жену не троньте!
— И тебе, стало быть, не позволю! Она не только жена тебе. Она и главврач… единственный порядочный хирург…
— Вы слышали, что я сказал?!
— Не растопыривай перья, ровно петух!..
— Пишите!.. Или я сейчас же иду в Баренцбург… на лыжах!.. Радиограмму даю в Москву… и без вашего согласия сделается!
— Не-э-эт!..
VIII. Но почему? Почему?!
Она затылком, спиной, ладошками почувствовала его приближение… Батурин догонял… как злой рок; шел так, словно старался причинить боль и помосту, отгородившемуся притоптанным снегом; снег скрипел под каблуками сапог. Решительное выражение на лице, строгое; одна рука в кармане полушубка: он почему-то и зимой всегда ходил без перчаток; в глазах спокойная твердость человека, который решил что-то важное, бесповоротно… Новинская почувствовала, как кровь отошла от лица — воздух плотнее прижался к щекам, сделался холодным.
— Стало быть, я готов, Раиса Ефимовна, — сказал Батурин, догнав ее.
— Что вы хотите, Константин Петрович?
— Пойдем в больницу — вытащишь мой барометр.
— Мне сейчас недосуг, Константин Петрович, — сказала она, оглядевшись: нет ли Романова где? не смотрит ли?.. И объяснила — У меня сейчас операция. Игоря Шилкова…
— Вот и ладно, — сказал Батурин. — Стало быть, и я заодно.
Лишь теперь до Новинской дошло — она поняла, что он хочет. И растерялась. После того как Батурин поступил с Романовым так… как поступил, после свидания в домике против клуба и объяснений в зале для репетиций она могла ожидать от Батурина всего, что угодно, но только не этого. Ведь он слышал, что она говорила Романову: она не может теперь «доверить своим рукам кп скальпеля, ни пинцета — там такие… тонкие нервы…».
— У меня сейчас нет времени, — сказала она. — У меня операция.
— И у меня сейчас нет времени — главного на руднике нет, — сказал он.
— Я не могу делать вам операцию…
— Я тоже не мог ехать на Грумант; мне сказали: «Надобно», — я поехал…
То, что говорил Батурин и как говорил, было похоже на наказание. А если уж дело дошло до наказания, то она, Новинская, должна наказывать, а не он. Она!.. Новинская повернулась к Батурину не лицом — всем корпусом, выпрямилась.
— Хорошо, Константин Петрович, — сказала она. — Если вы настаиваете… Хорошо. Приходите через полчаса: мне нужно подготовиться.
Ей не хотелось идти с Батуриным по улице — чувствовать на себе взгляды… Батурин вынул папиросы, зашагал в сторону административно-бытового комбината, прикуривал на ходу, шел споро, словно эти полчаса были необходимы ему, чтоб «подготовиться», а не ей.
Кровь возвратилась к лицу и тотчас же ударила в голову: почему она согласилась?.. почему?! Кровь била в виски: почему уступила?!
Новинская подмяла ступеньку лестницы, убегающей к главному входу в больницу, оттолкнула, попирая, словно бы это была не ступенька, а собственное ее самолюбие, пошла, поднимаясь, побежала… не в больницу — на Птичку, чтоб уйти от всех хотя бы на пять — десять минут… остаться наедине с собой… умыться холодной водой, постараться уйти от себя… Дура!
Батурин молча влез в больничный халат, надел шлепанцы. Молча прошел в операционную, разделся, лег на стол, на бок, подставив левые щеку, ухо. Не посмотрел на Новинскую. Не прятались в уголках рта теперь и тени улыбки. И в глазах не было смеха; лишь в глубине их… далеко где-то, жили колебание, сомнение, робость. Угадывались. Можно было лишь предполагать, что они существуют. Новинской хотелось, чтоб они были!.. Взглянула невольно на Борисонника, торчавшего рядом; у него согнулась спина, лишь Батурин вошел, ноги сделались шустрыми, — вспомнила…