Новинская не помнила случая, чтоб Батурин обращался в больницу за помощью. Но он иногда звонил Борисоннику. При свидетелях терапевт обходился в разговоре с начальником рудника двумя лишь словами:
«Да… Нет…» К Батурину в дом не был вхож никто из полярников Груманта, — Борисонник забегал к нему и в рабочее время, и ночью. Если Новинская спрашивала: «Что случилось?» — терапевт, как правило, поднимал плечи и брови, отвечал: «Ничего особенного. Константин Петрович приглашал меня, чтоб посоветоваться… по разным вопросам». Отвечал и тотчас уходил. Поняла; Борисонник был все это время за «душеприказчика» у Батурина, взялся и теперь ассистировать во время операции…
И «десятиминутка» на Птичке, и умывание холодной водой полетели вверх тормашками, — кровь звенела в ушах. Новинская потеряла уверенность в том, что у нее хватит сил, чтоб хотя бы выглядеть спокойно, говорить ровным голосом, подавить нервную дрожь в руках, — попросила Батурина рассказать… Батурин улыбнулся снисходительно, как бы подсмеиваясь над собой.
Да. Его ранило зимой, в начале 1943-го. Осколки, попавшие в руку, прошли насквозь: в санбате вскрыли раны на руке, наложили лангетку на руку, с осколком в щеке не стали возиться. В госпиталь его везли машинами, железной дорогой. Трясло. В госпитале оказалось: осколок, попавший в щеку, прошел сквозь желвак, под уголок челюсти, остановился в разветвлении тройничного нерва — «гусиной лапки», как называли еще этот нерв. Профессор-старичок в госпитале объяснил: вокруг осколка переплетение ветвей лицевого нерва и тройничного. Густо разветвленная сеть лицевого нерва сигнализирует в кору головного мозга о физических воздействиях на лицо — предупреждает об опасностях. Этот нерв чувствительный и болезненный. По ветвям тройничного нерва идут сигналы из коры головного мозга — сообщают импульсы мышцам лица: управляют движением… Этот нерв нечувствительный. Если осколок оставить там, куда он забрался, он будет раздражать ветви лицевого нерва, докучая. Если попытаться вытащить осколок, можно ненароком задеть тройничный нерв — нарушится равновесие постоянно действующих сил в мышцах лица: лицо перекосится. Профессор сказал: «Не смею рисковать вашей «красотой», молодой человек… С этим осколком можно еще и воевать и жить, сколько вам вздумается. А после войны, если вам вздумается остаться в живых… Потом будет видно, молодой человек Посмотрим потом…»
И опять Батурин улыбнулся, словно бы оправдывался за свои тревоги, которые посещали его неполных пятнадцать лет тому, когда он был еще молод. А было тогда ему лишь сорок один; не хотелось и помирать косоротым. После войны сделалось как-то так, что было недосуг заняться «текущим ремонтом». Да и слова профессора-старичка засели в памяти: «Можно ненароком задеть одну из ветвей тройничного нерва…» Во время войны все ложилось в память навечно. Вот и терпел, стало быть, все докуки. После войны жить не хочется косоротым тем более. Терпел и после войны. Осколок сделался со временем «личным барометром». На Шпицбергене стал докучать основательно: скоропеременчивке настроения и капризы… этой дамы — злой Арктики… обернулись тем, что терпение вышло…
Не посмотрев даже в сторону Леночки, Новинская протянула руку — приняла шприц, ввела новокаин в зону вмешательства.
— Больно?
— Ну, — сказал Батурин, не размыкая челюстей, — укол ведь.
Борисонник деловито топтался рядом; угловатые черты лица были сведены в гримасу, с какой показательно умненькие студенты-стипендиаты отбирают пальто у гардеробщицы и подают своим любимым накануне экзаменов профессорам.
— Перестаньте подпрыгивать, Сергей Филиппович, — сделала ему замечание Новинская. — Стол шатается.
У терапевта покраснели уши; спина осталась переломленной в пояснице… Новинская приняла очередной шприц.
— Чувствуете?
— Ну…
Для Борисонника оказалось мучительно трудным не сучить ногами в присутствии начальника рудника… Новинская ввела новокаина несколько больше нужного: чтоб Батурин и не почувствовал…
— Как теперь?
— Эг-гм-м… — сказал Батурин, не размыкая уже и губ, прислушиваясь к тому, что с ним делают.
Нужно было подождать несколько — пока новокаиновая блокада не начнет действовать ладно… Новинская возвратила шприц Леночке и лишь теперь обратила внимание на то, что рука ее не дрожит… сама она разговаривает уверенно, чувствует себя свободно… Вспомнила. Когда Батурин рассказывал, улыбался так… как-то… что его улыбку могла увидеть лишь Новинская. Лежал спокойно, доверившись… Посмотрела на Бори-сонника и не почувствовала к нему теперь неприязни. Почему бы?