Сама себе удивилась, но и скальпель взяла уверенно, и разрез сделала твердой рукой; прошла аккуратно ткани, определила точно разветвление тройничного нерва.
— Чувствуете?
— Эг-гм-м…
Только что, на Птичке, она презирала себя за то, что согласилась делать операцию. Видела себя в воображении: будет стоять над Батуриным, стиснув зубы, будет резать, не щадя, будет стараться причинить как можно больше боли, — слезы презрения к себе и ненависти к Батурину будут скатываться по щекам, падать на руки, на Батурина…
— Чувствуете?.
— Э-эг-г-г…
Старалась работать так, словно на показательной операции, — даже Борисонник и тот обратил внимание на то, как она старается; поглядывал, наблюдал, держал на весу готовые для помощи руки.
— Чувствуете?..
Осколок сидел в разветвлении тройничного нерва, словно бы между пальцами, у основания. За пятнадцать лет он успел обрасти плотной, хрящевидной капсулой, округлой и скользкой, едва выступал над разветвлением. Новинская сделала входной разрез не более сантиметра, растянула зажимами, — проход к осколку оказался маловатым для того, чтоб действовать пинцетом в проходе свободно. Ввела пинцет, нащупала осколок осторожно, так, чтоб не задеть нерва. Осколок выскользнул…
— Чувствуете?
— Э-эг-г…
Осколка не было видно. И разрез увеличивать было теперь ни к чему: нужно было бы разрывать скальпелем ткани — идти дальше тройничного нерва, в глубину, — не хотелось рисковать лишний раз случайной встречей с веточкой нерва. Новинская попробовала зондировать осколок иглой от шприца. Нашла: он подался не только в глубину, а и в сторону. Попыталась взять осколок на новом месте: он вновь выскользнул.
— Почувствуете боль, Константин Петрович, скажите, — предупредила Новинская.
— У-ум-мгу… — промычал Батурин; лежал спокойно, разглядывал входную дверь; ни единым движением на лице не выказывал своего состояния — ничего в лице не было, кроме доверия… даже уверенности.
Да нет же, Борисонник все это время исполнял роль не «душеприказчика», а всего лишь сестры милосердия: мужчины с возрастом начинают скрывать свои недуги —. Батурин не хотел, чтоб о его недугах знала Новинская.
Вновь нащупала осколок иглой. Он вновь выскользнул… потерялся… Новинская посмотрела на часы. Ого! Она собиралась покончить с осколком за десять — пятнадцать минут, — прошло полчаса. У Батурина на носу, на верхней губе блестела капельками испарина.
— Чувствуете?
— У-ум-мгу… — сказал он; видно было: не спроси она — не обмолвился бы.
В душе Новинской скользнуло раскаяние. Да. Тогда… в кабинете, когда Батурин поцеловал, она ненавидела, защищаясь, но и не видела, не чувствовала, чтоб он был способен на большее, нежели поцелуй. Просто: не справился с вдруг нахлынувшим чувством… И в домик к себе, во время дождя, он заманил ее не затем, чтоб добиться… а лишь с тем, чтоб пожаловаться в конце концов ей на осколок, склонить ее к тому, чтоб она не уезжала с Груманта… Не воспользовался и когда она сама пришла, ослепленная ненавистью… и ничего не сказал, хотя и был вправе отшлепать ее по самому мягкому месту, как наказывают детишек, «выгнать взашей», — сам выбежал, хлопнув дверью так, что вешалка в прихожей слетела с гвоздя и повисла на одном крючке, раскачиваясь… ушел из дому, оставив Новинскую одну — в чужом доме, наедине со своей совестью; старался не встречаться с ней и потом, даже в столовой…
Новинская ввела дополнительную дозу новокаина, попросила подать ей тампон — сама сняла с лица Батурина испарину.
Осколок не прощупывался. Не хотелось и ковырять вслепую, зондируя, — увеличивать возможность случайного травмирования тройничного нерва. И на Борисонника посмотрела теперь, как бы советуясь. Взглянула лишь. Он был жалок рядом с Батуриным; стоял, готовно согнувшись, хотя и смотрел так, словно бы и он подумал то же, что и она, Новинская… Пришлось поднять Батурина, увести в рентгенкабинет.
«По ходу сообщения», проделанному пятнадцать лет назад, осколок ушел от «гусиной лапки» — спрятался под уголком челюсти. Новинская отметила осколок иглой, вернула Батурина в операционную. И вновь осколок убежал, вновь пришлось идти в рентгенкабинег, возвращаться. Опять убежал. Он, видно было, не привык «засиживаться» на одном месте — гулял в районе «гусиной лапки»; можно было верить Батурину — докучал немилосердно. Лишь после третьего похода в рентгенкабинет Новинской удалось подогнать осколок к тройничному нерву, взять пинцетом за округлый и скользкий конец — он подался… задержался… вновь пошел… Батурин поморщился…