— Больно? — спросила она.
— Ничего, — отмычался; лоб и лицо блестели влажно. С начала операции прошло семьдесят пять минут. Жарко было и Новинской. Она очистила осколок: он был не толще сложенных губок пинцета, не более полутора сантиметров в длину, — положила Батурину на ладонь.
— На память о Груманте, Константин Петрович, — сказала и почувствовала: от ненависти не осталось и следа. — Будете показывать внукам…
— Все? — спросил он, едва разомкнув губы.
— Сейчас.
Борисонник вновь засучил ногами — засуетился с таким выражением на лице, словно он сделал для начальника рудника все, что мог, теперь готов и рассказать о том, что уже сделано.
— Держите зажимы, Сергей Филиппович, — вынуждена была унять его Новинская, но покладисто.
Она промыла проход к тройничному нерву, гнездо, в котором сидел осколок, протампонировала. Еще раз проверила: убедилась, что все в порядке, наложила на разрез скобу. Одна лишь скобочка. Через две-три недели лишь рубец огрубеет, от операции не останется следа.
Ну что ж. Теперь и Новинская могла признаться себе: она-то и оперировать согласилась… Да. Тогда, на улице, растянувшейся от скал Зеленой до скал Линдстремфьелль, она вдруг почувствовала, что не сможет доверить своим коллегам Батурина, хотя и верит в них, — ни баренцбурскому, ни пирамидскому хирургам — никому вообще… Почему? — не могла понять и теперь. Ведь он так… поступил с Романовым…
— Все, — сказала она. — Все, Константин Петрович. Можете подниматься.
Батурин поднял голову, сел, упираясь руками, опустил ноги, был словно бы пьян. Новинская улыбнулась невольно: она перестаралась-таки — ввела новокаина больше нужного, — действующий по соседству с головным мозгом новокаин бомбардировал теперь мозг, как пары спирта, принятого внутрь; Батурин был «но-во-кау-тирован», как сказал бы Романов. Он даже пошатнулся, когда слезал со стола, надевал, нащупывая ногами, шлепанцы. Новинская приложила к ранке тампон.
— Придерживайте рукой, Константин Петрович, — велела. — Подержите немножко, потом выбросите: пусть рана подсыхает…
Видно было: Батурин чувствовал себя неуверенно, спешил прилечь, но молчал и выполнял все, что говорила ему Новинская, покорно, доверяясь как и перед операцией, на операционном столе, молча. Новинской было и радостно оттого, что Батурин выполняет все ее указания с молчаливым доверием, покоряясь ее воле безоговорочно, и грустно почему-то: какая-то досада на кого-то, на что-то не давала выхода чувству свободного облегчения, — мысленно она то и дело видела Романова.
— Хотите посмотреть, Константин Петрович? — спросила она вдруг, когда Батурин направился к выходу. — Мы сейчас будем делать операцию Игорю, — назвала она Шилкова почему-то по имени, — я покажу вам классическое удаление аппендицита. Хотите?
Батурин остановился, согласно качнув головой. Подчинялся, как прирученный. А Борисонника, суетливо вращающегося возле него, заметно было, терпел лишь. Жизнь человеческая продолжалась и в больнице… в операционной…
Она показала Батурину «классическое удаление аппендицита». Шла к аппендиксу, как и к осколку, вскрыв кожный покров и брюшину разрезом, достаточным лишь для того, чтобы свободно работать пинцетом, вышла точно к отростку. И на разрезы потом наложила, как и Батурину, лишь по скобочке, — когда ранка затянется, от операции не останется и следа. Как бы давала понять Батурину, что так же она сделала и ему: удалила аккуратно, чисто и «красоту» сохранила. Подбадривала. Шилкову велела после операции самостоятельно идти в палату, ложиться; она всегда так делала с больными после удаления аппендикса, если все проходило нормально, — как бы сообщала этим больному уверенность в том, что операция плевая, все хорошо, больной не имеет оснований не чувствовать себя бодро. Уверенность больного в благополучном исходе — первый помощник хирурга. Батурин терпеливо простоял всю операцию, наблюдая, молчал; осторожно придерживал коротким, сильным пальцем со взбухшими венами тампон возле уха — на ране. Молча проводил взглядом Шилкова. Молча, видно было, поверил и в себя — в то, что и у него все в порядке, и он через день-другой сможет «бежать в свою шахту». И в глазах у него, несколько помутившихся, появилась уверенность. Угадывалась. Новинской хотелось, чтоб она была. Она была… А Новинской было грустно. Она думала о Романове. Досада на кого-то, на что-то начинала раздражать. Даже плакать почему-то хотелось.