На Птичке, за чаем, она уже рассказывала, как пела в школе на вечерах, а потом соседские мальчишки сманили ее в мореходку, где был самодеятельный джаз-банд; пела в джазе — ее записывали «на магнитофоны», записали «на пластинку»; неожиданно для нее ее голос справился с «Соловьем» Алябьева, «Ласточками» Брусиловского. Она хвасталась, рассказывая, не подозревая того, что хвастает.
Потом это: «Скажем, что решили пожениться на время, пока будем жить на острове»… «Я хотела, чтоб первый раз меня поцеловал мужчина, который будет моим мужем…»
Каждый раз она какая-то другая… Чудная.
Брови у нее словно вышитые: ниточка к ниточке, сверху подрублены — обрезаны тонко. Они выделяются на лице; кончики раскрылий чуть-чуть приподняты… И глазищи… Иногда кажется, что, кроме глаз, ничего нет на лице… вообще ничего… Только вот прядка, свисающая на лоб, что ли… Каждый раз, когда мы вместе, Лешка подходит к Корниловой сзади, склоняется, вытягивает шею через ее плечо, помогает ей сдувать прядку со лба. Корниловой почему-то нравится этот великосветский жест, — она лишь делает вид, что не нравится. Лешка доволен своей выдумкой, хохочет, оправдываясь:
— Мне можно — я не курю; Вовке нельзя — от него никотином разит. Ты больше никому не разрешай, Ольга. Слышишь?.. Если что — по морде. Или Цезаря натрави. Усвоила?
Лешка давно пользуется терминологией Батурина — подражает ему. А когда он с Ольгой, старается казаться героем. Он убежден: девчонки любят сильных и отважных, — обуздать сильного и отважного мужчину — значит поверить и в свою силу… женскую.
И губы у нее… Лешка как-то сказал:
— К ним нельзя прикасаться… Они как налитая до предела клубника… Смотри не вздумай хватать ее руками за губы.
Черт!.. Он и не догадывается, почему Ольга стала называть и его по имени, обращаться и к нему на «ты».
Я знаю: все девчонки красивые, пока они девчонки. Некрасивых девчонок нет. Роза или василек, цвет абрикоса или шиповника, даже чертополох — все цветы красивые, пока они цветы. Это уж потом, когда девчонка становится матерью, можно говорить о красоте, выдерживающей испытания. А девчонки — цветы: в них девственная свежесть, чистота девственности. Они не могут быть некрасивыми. Я иногда смотрю на Ольгу, стараюсь представить ее матерью и не могу. Она, наверное, всегда будет девчонкой. Может быть, это потому, что она маленькая… Однако, как говорит отец…
Таких девчонок, как Ольга, хотя она и дочь Юрия Ивановича, я видел тысячи. Они учатся в нашем институте, живут в нашем доме на улице Воровского, стайками встречаются на московских проспектах, на Черноморском побережье Кавказа, в Крыму, бегают с портфельчиками и сумочками и в Кемерове, и в Черемхове, и даже в Барзасе. Ничего особенного нет в них; девчонки как девчонки — как все девчонки мира. И каждая из них, как и Ольга, могла бы показаться привлекательной на Груманте, на целине, в тайге — где мало людей и много трудностей. Я знаю: на Северном полюсе Ольга была бы королевой, у ног которой, как на шахматной доске, разыгрывались бы судьбы всех королей полюса… Мы ведь, парни, тоже короли, пока молоды…
…Странное что-то творится с Ольгой. Мы с Лешкой встретили ее на пароходе, она была рада нам. Когда она сошла с катера, ей хотелось зайти в первую очередь к нам: в комнату, где жил Юрий Иванович; ключи от комнаты Зинаиды Ивановны Пановой лежали у меня в кармане — Ольга не захотела внести в нее сразу и чемоданы. Она не торопилась уходить от нас, когда Зинаида Ивановна пришла после дежурства. Весь следующий день Ольга провела с нами, была рада нам. Потом приехал на Грумант Дудник, и она отвернулась: вечером уже не захотела идти к нам. И в последующие дни избегала. По ней было видно: она хотела быть с нами, но боялась — оглядывалась по сторонам тревожно. Она боялась быть и с другими парнями — с кем бы то ни было, а при появлении Дудника вздрагивала. Она не убегала от него, делала все, что он требовал. Мы потому и уводили ее от Дудника, чтоб она не дрожала.
Вечер отдыха в рудничном клубе расшевелил ее… На следующий день, после работы, она сама пришла к нам, не уходила весь день. А потом опять испугалась чего-то: боялась на глаза попадаться мне и Лешке — на Груманте, оказалось, побывал Дудник, заходил к Ольге.
Ольга избегает нас с Лешкой, тревожно оглядывается, если встретится, уже вздрагивает и рядом с нами. В комнату к ней невозможно зайти: она постоянно занята чем-то таким, при чем «мужчинам нельзя присутствовать»… Дудник переехал на Грумант, едва не каждый день заходит к Ольге, как к себе.