— Стиля-аги-и-и!.. — взревел он и рассек прутом спинку нового стула.
Радиола пела голосом Ольги Корниловой:
Я вскочил с постели, сел, упираясь руками; Лешка перевернулся на спину, водил глазами, определяя расстояние, положение. Я видел: Дудник был не столько пьян, сколько изображал пьяного.
— Министры! — рявкнул он, бешено выпучив глаза; вторым ударом прута развалил стул. — Привыкли все покупать?
Радиола пела:
И вдруг я почувствовал: Дудник пришел ко мне… Мне не хотелось, чтоб Лешке перепало из-за меня.
— Вернетесь в Москву, будете проституткам пирушки закатывать! — кричал Дудник, изображая человека, готового убить. — Министры выручат, если попадетесь, падлы московские!
Он трусил. Он потому и изображал пьяного, готового убить, что трусил, поэтому и кричал, стараясь подбодрить себя, нагнать на нас страху. Я встал с кровати, взял в руки подушку; кроме подушки и телефонного аппарата, отключенного от сети, под руками ничего не было, чем можно было бы прикрыться, нападая. Дудник шагнул в мою сторону, подняв прут.
— Погоди, Вовка! — крикнул Лешка, вскочив на ноги, наблюдая за Дудником; был в трусах, как и я, босой; стал возле своей кровати на коврик. — Погоди, — вновь предупредил он меня и подвинулся к Дуднику: — Дорогу делить?! Сопля ростовская!..
Дудник отступил от меня и шагнул вокруг стола к Лешке, споткнувшись о разбитый стул. Лешка присел; раздвоенные желваки катались под белой кожей, глаза горели.
— Нет, Леша, — сказал я, подвигаясь к пожарнику с другой стороны стола. — Он пришел ко мне.
Я вдруг увидел: широкий, выдвинутый вперед подбородок Дудника задрожал, желтоватые глаза в крапинку, просветлев, заметались — Дудник растерялся.
— Стиляги! — вновь взревел он; свободный конец прута, повисшего над столом, дрожал упруго, поворачиваясь то в мою, то в Лешкину сторону. — Выходи, кто хочет получить девку!
Я посмотрел на Лешку, Лешка смотрел на меня: его взгляд как бы мельком остановился, желваки исчезли — Лешка смотрел растерянно.
Черт!.. Двумя минутами раньше мне в голову не приходило, что может получиться так, как получилось: мы играли в жмурки с Лешкой, каждый сам с собой… Черт!
Из комнаты терапевта Борисонника стучали к нам в стену раздраженно; кто-то стучал в дверь.
— Ну-ка замолчи, пьяна морда! — без голоса выдохнул Лешка, выпрямив спину, направляясь к двери. — Отойди в сторону!
Дудник отступил, остановился у окна, между спинкой Лешкиной кровати и шкафом: занял такое положение, чтоб Лешка мог пройти мимо, стороной; я подошел ближе к Дуднику; внутри все дрожало.
Возле двери стоял Борисонник, в кальсонах, в шлепанцах на босу ногу, в пиджаке, накинутом поверх исподней рубашки. Терапевт был взбешен.
— Я позову пожарников, если вы не прекратите… — грозил он, встряхивая кулаком и головой.
— Мы репетируем, Сергей Филиппович, — сказал Лешка.
— Вечера вам было мало? Без… бра… — захлебнулся Борисонник от злости.
— Мы для драмкружка…
— Безобразие!
— Уже кончаем, Сергей Филиппович, — сказал Лешка, закрыл дверь и повернул ключ в замке.
Между вешалкой и шкафом стояло ведро с водой, рядом с ним — кружка. Лешка взял кружку, зачерпнул воды и шагнул к Дуднику.
— Выпей, Михаил, и успокойся… Поговорим по-мужски.
Дудник осклабился, глаза вновь сделались мутными, поднял прут. Лешка плеснул из кружки в глаза, я прыгнул, выставив подушку под прут… Через секунду Дудник барахтался на полу, мы сидели на нем; сдернутый до локтей макинтош связывал ему руки. Дудник старался сбросить нас ногами, спиной. Я выдернул у него прут, хлестнул по мягкому месту. Дудник взревел. Лешка заткнул ему рот полой макинтоша.
С первого этажа стучали в потолок шваброй.