— Теперь о главном, — сказал Лешка и тоже посмотрел на Дудника. — Слушай и ты… «падло» в макинтоше.
Парни, лишь сошли на грумантский берег, притихли: шахтерский поселок не гостиница, не пассажирская каюта парохода, — здесь люди живут таким же коллективом, каким они жили на Большой земле. Теперь парни лишь «приставали» к девчонке, дразнили ее, но не осмеливались обидеть. Ольга, однако, уже знала их, ненавидела. Она решила, что не будет петь и на Груманте: это было бы унизительно — развлекать тех, кто оскорблял.
Переменился и Дудник. Он приехал из Кольсбея к Ольге, предупредил:
— Я тебя попытал трошки, малышка. На горячем. Ты хорошая девушка. Я не хочу скрывать от тебя… Ты думаешь, Дудник брехнул. На пароходе заливал: «Я шахтер. Передовик», — приехал на остров, обернулся техником по безопасности в пожарной команде… Думаешь, правда?.. А это неправда. Ты молодая, для тебя непонятно. Капитан Дудник никогда не брехал тем, кому родина доверяет. Дудник не брехун: служба такая… Тебе можно доверить: ты своя… Я правда шахтер. Передовик. Меня поэтому и в МГБ взяли. Я и сегодня вернулся бы в шахту, если б родина отпустила. У меня вот тут… в душе… все болит по шахте. Лучше меня на острове никто не сделает вруб: я врубмашинист первого класса — почетный шахтер республики. Да шахтеры нужны не только в шахте. Шахтеры в гражданскую были первыми защитниками родины и в Отечественную отстояли грудью, шахтеры и теперь… Тебе я доверяю. Только смотри: болтаешь кому — органы не простят… Это про службу трошки. Шоб ты знала, с кем имеешь дело. А теперь про себя трошки. Если ты не хочешь, шоб я проволок твоих стиляг по кочкам, ты должна раззнакомиться с ними. И не пожалкуешь… Думаешь, чего меня послали на Грумант? Я когда психану… у меня мышечная сила увеличивается в два и семь десятых раза. Я когда беру шпионов и разных диверсантов, всегда психую. Работа такая. Теперь я, когда и дерусь, психую… Ты лучше раззнакомься с этими… А то если я психану… Я таких не умею терпеть. Они все наполовину за границей — в загнивающем империализме… В общем, так, малышка: не поладим — и мне и тебе придется завязывать… Раззнакомься и держи язык за зубами.
— Правда то, что я рассказываю? — спросил Лешка.
— А если это правда, шо я капитан госбезопасности? — сказал Дудник и поднял голову; глаза загорелись. — Если я выполняю задание, а ты лезешь…
Лешка взял у меня прут, когда говорил Дудник, замахнулся.
— Ки-рю-ха-а-а!.. — взревел Дудник и вскочил; стул опрокинулся.
— Цыц! — подхватился и Лешка.
Скрежеща зубами, Дудник сбросил с себя макинтош, как бы собираясь продемонстрировать «мышечную силу», которая «увеличивается в два и семь детых раза», когда он «психанет».
— Голову раскрою! — предупредил Лешка, надвигаясь; прут дрожал над головой.
И я встал.
Боевой клич противопожарника как бы повис в пустоте, — Дудник отступил к окну, застонал, просясь:
— Шо вы хотите, гады?..
— Сядь! — показал ему Лешка на опрокинутый стул. — Подыми и сядь, падло… без макинтоша.
Не спуская испуганных глаз с прута, Дудник поднял стул, сел на краешек.
Корнилова вышла на сцену. Девчонка понравилась всем шахтерам; шахтеры понравились ей. На танцах в спортзале ее приглашали наперебой. Шахтеры перестали «приставать» к девчонке, дразнить — с уважением относились к «артистке». Они оказались людьми простыми, непосредственными и добрыми, как моряки. Ольга перестала сердиться на них. Девчонка была рада тому, что понравилась шахтерам, тому, что рабочие парни оказались не такими, какими она знала их в Мурманске, на пароходе. В этот вечер Ольга забыла о Дуднике, после того как он остался у сходен, бегущих к вокзалу кольсбеевской электрички. Но Дудник напомнил о себе. Не успела она снять шубки, возвратясь домой после чая на Птичке…
Дудник появился на Груманте лишь через день после того, как ударил меня из-за угла — неожиданно, подло. Он говорил Ольге:
— Я видел тебя в окно, когда бежал мимо: ты выглядывала. Ты правильно сделала, шо промолчала… Я хотел припугнуть этого министра, а получилось… Психанул трошки… Как я его не убил?.. В общем, мы теперь связаны еще одной веревочкой. Если узнает кто, нас обоих…
Глаза его горели волчьим — хищным огоньком, подбородок выдвинулся, подбритые брови сошлись над высокой переносицей.