Счастья!.. То, что Романов сделал для меня, — правильно! — способен сделать не каждый мужчина… для своей жены. Но раньше он был как стена для меня, за которой можно укрыться надежно и переждать любую непогодь, какая лишь может быть для женщины-матери, а теперь отгородился той же стеной. Почему?! Я из-за него торчу здесь, на Груманте, за два моря и тридцать озер от детей и родных, — как он смеет отталкивать меня в грудь, когда я иду к нему как человек к человеку? Я такой же человек, как и он. Мое дело, которое я делаю здесь, на Груманте, не менее важное для людей и для общества, чем его. Я человек! И жена. Человек на Груманте самый близкий ему. А он может говорить с Афанасьевым, Шестаковым обо всем, что касается больше меня, нежели их, — меня он отталкивает. Почему?! Почему он теперь остался на Груманте — не вернулся на материк, как ему предлагали, — там он мог бы работать в любом бассейне Союза; работает, здесь за двоих, как дурачок, зарплату получает за одного? Я виновата?! Почему он и дома со мной, как… От него что и осталось, так это то, что он прежний в постели… и то кусает, а не целует. Почему?!
Но, может быть, он злится из-за того, что у тебя было с Батуриным?.. Конечно, он не знает всего, но людская молва… Он ведь тоже не тесанный из бревна. Человек. Не знает всего, что было, и вправе думать о большем… как незнающий. Может быть, тебе следует сесть рядом с ним — рассказать обо всем, как ты рассказала в прошлую полярную ночь, и все сделалось хорошо?
О чем рассказать?.. О том, что было?.. Так ничего не было… А то, что случилось в больничной палате, я не знаю сама, почему оно было. Почему?.. Что ж я буду рассказывать?
Что же ты хочешь тогда от Романова?
Он должен быть мужем, если он муж. Он спросил: «Что у тебя было с Батуриным?» — я ответила: «Ничего». И потом ничего не было. Романов вправе верить мне или не верить, но… Если верит, какое он имеет право тогда убегать от меня за пределами дома, как от холеры? Если не верит… зачем ложится рядом со мною в постель?!
Но ты и сама хочешь, чтоб он был с тобой, и делаешь так, что он не может не прийти, если он не тесаный…
У меня-то не было-таки с Батуриным ничего! А он… Какое он имеет право убегать, если приходит?!
Что же ты все-таки хочешь? Чтоб Романов был всегда рядом с тобой за пределами Птички?
Я хочу, чтоб наши отношения были человеческими. Ночные подачки и поглаживание по спине от времени к случаю — это не близость. Муж и жена — это не просто мужчина и женщина, у которых общие дети… и общие интересы определенного рода от случая к случаю, а люди прежде всего, если они муж и жена. Человеки, которые не только обязаны воспитать и поставить детей на ноги, дать им все, что нужно, чтоб они жили по-человечески, но которые могут и обязаны дать и друг другу радость жизни «единственной, не так уж и продолжительной!» — радость, которую они могут получить лишь друг у друга. И они обязаны друг перед другом отдать эту радость друг другу! Должны!! Обязательно!! Если они люди, а не сожители. Люди должны быть людьми не только на работе, собраниях, в клубе или столовой, — людьми должны оставаться в семье. Во всем. В противном случае людям, которые не могут быть людьми, когда они вместе, — таким нечего делать вместе… и не стоит портить друг другу жизнь… человеческую… единожды данную… не так уж и продолжительную…
Но, может быть, ты несчастлива не только из-за этого?.. Не только из-за Романова?..
Не знаю… Я была счастлива, когда была нужна лишь детям и мужу. С тех пор, как я стала чувствовать себя нужной и людям, счастье ушло от меня.
Почему?
Не знаю… Но хочу знать. Я не могу не знать этого. Я должна. Я женщина, мать — я обязана быть счастливой. Я и работник: я заслуживаю право на счастье. Я не смогу теперь быть несчастливой, — у меня для этого нет больше сил… никаких…
Тоска жила в комнате… И одиночество.
VII. Из дневника Афанасьева
Но как быть нам с Лешкой?.. Мы живем в одной комнате, работаем на одном участке — встречаемся и разговариваем по десяти раз в день, а о том, что мучает нас обоих, ни слова… Черт! Мне легче было бы, если б я смог разругаться с ним. И Лешке, видно по всему, было бы легче. Потом мы — безусловно! — помирились бы, как обычно бывает между друзьями… или бывшими друзьями. Но теперь…