Показалось солнце… Громады гор, ущелье, фиорд сделались пустынными, дикими: от ущелья на Зеленую летели, кувыркаясь в воздухе, куропатки стайками, парами, тявкал где-то обиженно и тоскливо песец. Лаяли собаки в поселке геологов, приткнувшемся к скату с Зеленой в долину. Где-то у поселка и ближе к ущелью орали ошалевшие от радости люди — любители экзотики Крайнего Севера… Солнце… Огромное, раскаленное, но холодное после полярки, заставляющее веки сжиматься дрожать, выдвигалось, перемещаясь по горизонту, острые и тупые вершины далеких гор проходили на фоне диска с желтоватым отливом, не имеющего четких очертаний. Горы сделались ослепительно-белыми с юга, голубыми с севера; угадывались лоснящиеся в фиорде мелкие волны… Солнце всходило.
Новинская стояла на Зеленой возле поселка геологов, смотрела на солнце — заплакала…
Солнце. Удивительно. Белое с желтоватой подпалинкой, а лучистый свет от него, даже снег под лучами — ослепительно-белые, пронизанные густо нитью, золотой, блестевшей, не улавливающейся глазом… Солнце.
Новинская плакала. Первое солнце последней полярки. Слезы текли. Солнце возвращения на милую родину. Слезы были теплые на холодных щеках, холодные у подбородка. Солнце новое и молодое — не похожее на то, которое закатилось и не показывалось больше перед поляркой…
Оно было недолго. Прокатилось, не отрываясь от горизонта, изломанного острыми и тупыми вершинами гор, утонуло за далекими горами… закатилось. Ушло.
Новинская плакала; подбородок дрожал, щекам было холодно…
Возвратилась заря — за десять — пятнадцать минут она стала вечерней, — горы сделались голубыми, не угадывалась в фиорде волна.
Слезы текли… Солнце вернется. То, что уходит от человека, не возвращается.
Заря сливалась словно в воронку за горизонтом, куда-то туда, куда ушел свет, где шло теперь солнце.
От людей уходит не «что-то», а время. Не время, а жизнь…
Не стало зари. Горы сделались сине-голубыми, снег фосфоресцировал сквозь синее и голубое. Сделался черным и ровным, как плаха, фиорд.
Слезы текли по щекам так, что чувствовалось: между слезинками нет разрывов… Вернется, заря, вернется и солнце — вновь будет свет. Какая-то часть жизни ушла: то ли большая, то ли меньшая, то ли лучшая, то ли худшая, — никогда не вернется… Ведь дети без родного отца вырастают психически некомплектными! Детям нужен отец!!
Воздух звенел.
Жалобно взвизгивал снег.
Плакала… Но слава богу и солнцу, на русской земле — Советская, власть! И она, Новинская, может и сама заработать «на кусок хлеба и бутылку молока» для себя и детей!!
Снег звенел… Наступило время самых сильных, злых морозов, время буранов и неожиданных перемен.
Да. Может быть, челозек не всегда и прав, когда прав… Но полярная ночь для Новинской все же кончилась и не вернется…
Звенел снег.
IX. Из дневника Афанасьева
Март 1958 г…
Лешка лучше меня. Не знаю: будет ли у меня когда-либо друг?.. Останется ли другом Лешка?.. Но знаю теперь определенно: та дружба, которая была между нами, неповторима для меня — она останется в моем сердце навечно. И если когда-либо случится с Лешкой что-то неладное, я знаю теперь, что поступлюсь всем — приду к нему как тот, кем я был для него прежде. Я уверен: случится со мной что-то, Лешка придет ко мне, как настоящий друг. Но теперь… Мы никогда уж не будем такими, какими были.
X. Медный дьявол
В последнее воскресенье марта Романов провожал норвежского врубмашиниста Руальда Кнудсена. После полярной ночи Руальд впервые вместе со своим Ученым Нордом зашел на Грумант; искал белого медведя, увлекся поисками и, оказавшись далеко от Лонгиербюена, завернул к русским шахтерам обогреться. В Лонгиер он возвращался фиордом. Романов провожал его. Был тихий пасмурный день. В белых горах, по белому от снега припаю ползли с запада на восток редкие солнечные прорези. Романов и Руальд стояли на льду у причала для катеров и барж, прощались.
— До-свье-да-нье, — певуче скандировал Кнудсен, весело отбивая каждый слог поклоном.
Он уже был на лыжах; кожаный поводок, привязанный к брючному ремню, другим концом был приторочен к шлейке Норда. Романов протянул Кнудсену руку. Норвежец подпрыгнул — лыжи скользнули — и был таков. Романов оторопел… огляделся: по высоким сходням сбегал к причалу Афанасьев…
А когда Романов вновь взглянул на фиорд, Руальд лежал метрах в двадцати на снегу. Угрожающе выкрикивая что-то, он одной рукой тянул к себе поводок, другой упирался в лед; рука по локоть утопала в снегу, — Ученый Норд вырывался. Подхватив оброненную Руальдом перчатку, Романов побежал; взялся за поводок, помогая норвежцу.