Между ними был кусочек почвы, который недавно очищал от угольной пыли Батурин. Тогда он матово поблескивал, теперь на нем лежала тонкая пленка пыли. Романов смотрел на почву, жевал задумчиво, прислушиваясь.
Поев, прошли до середины лавы. Афанасьев болтал без умолку; его не мог остановить и «гусиный шаг», выматывающий силы. В середине лавы Романов спросил:
— Как думаешь?.. «Донбасс» пойдет здесь?
Афанасьев огляделся — глаза загорелись, как угольки:
— Са-ас-лушайте… Александр Васильевич… так это же… Мать честная!..
Приученный Батуриным к разговорам об инженерских делах «с таблицей умножения в руках», он выхватил из бокового кармана блокнот, карандаш. Романов вложил ему в руки ученическую тетрадь с переписанными в нее, после «исправлений» Батурина, расчетами.
— Ма-ам-ать честная! — приговаривал Афанасьев словами своего первого на острове учителя. — Та-ат-ак тут же не нужно и мозгой шаволить, чтоб понять…
А еще через две минуты он уже кричал, то и дело забегая вперед, заглядывая в глаза Романову:
— Са-ас-амое умное животное — собака, Александр Васильевич: она никогда не бросит кость, не добравшись до мозга. Ма-ам-ы не будем собаками, если не разгрызем эту кость… Эх, Александр Васильевич, какой же из нас мужик, если мы… Женщина не будет любить… Пусть тетрадь останется у меня: я покажу Лешке. Ну, мать честная!..
— Но никому ни слова, кроме Лешки, — предупредил Романов. — Понял? Я потом скажу, что делать.
Расчет был прост. Батурина не сдвинуть с места теперь и тараном — он не допустит и каких бы то ни было разговоров о комбайне на руднике, потому что таковые могут лишь отвлечь внимание людей от засбросовой части. А работать в новых лавах той же засбросовой части придется тем же людям, с которыми Романов теперь — вот уж сколько времени! — выбирает уголь, по существу, из породы, а не породу из угля, как было еще в начале года… Месяц тому назад Борзенко поздравил Романова: готовится для промышленных испытаний партия экспериментальных образцов «Угольного комбайнового комплекса ВР-1». Романов был тронут до слез. Всю позапрошлую полярку, все прошлое лето он бомбил Антона Карповича предложениями и даже расчетами по «социалистическому комбайну», — изводил на радиограммы едва ли не половину зарплаты втайне от Раи, за что получил потом взбучку. Он и на лыжах бегал вокруг Груманта потому лишь, что на ходу лучше думалось, и в волейбол играл, разгоняя кровь, и дрался с Пани-Будьлаской на ринге, когда плохо думалось или не получалось. Поздравление Борзенко не могло не тронуть Романова не только по этой причине. В тот же день и он поздравил Антона Карповича с завершением основного этапа работы. Теперь же, после радиограммы Зайцева, Романов слезно попросил Антона Карповича дать один «Комплекс» для промышленных испытаний в условиях новой грумантской шахты. Надеяться твердо на такую благосклонность «Углегипромаша» он не мог, хотя и верил, что Борзенко будет содействовать. А вот что касается Афанасьева… парень, если его подогреть основательно, попросит отца… У Сергея Никаноровича слабость к механизации работ на выемке угля, он найдет определенно «Донбасс» для Груманта — самой северной кочегарки страны. Первыми пароходами, открывающими навигацию, комбайн-привезут на остров. Даст «Углегипромаш» и «Комплекс», — в засбросовой части кончают нарезать еще одну — двадцать первую лаву. Но прежде всего нужно было разжечь Афанасьева…
Буран утихал: ослабевающие порывы ветра беспомощно били в лицо сухим, сыпучим снегом, — но все еще продолжался.
А потом Батурин и Шестаков ехали на профком острова. Романова вызвали в консульство. Одним пароходом они уехали в Баренцбург. На Груманте тем временем произошло то, чего Романов не ожидал.
После ликвидации технического совета при главном инженере рудника на руднике создали постоянно действующее производственно-техническое совещание. Оно проводилось впервые. Открывал совещание «официальный» главный Груманта.
Столик для президиума стоял в зрительном зале. В креслах устраивались группами, по одному инженеры, техники, рабочие. В полупустом зале рудничного клуба было шумно. Никто толком не знал, как вести совещание, кто должен вести, — в несколько голосов поступило предложение избрать президиум. Начался спектакль.
На одном пароходе с «официальным» главным приехал начальником участка внутришахтного транспорта Радибога — краснолицый блондин с длинными ногами, широкой грудью. На третью ночь после их приезда в комнате Афанасьева и Гаевого зазвонил телефон. Афанасьев спал, Гаевой поднял трубку.