Батурин, Романов и Шестаков возвратились из Баренцбурга. Романов сбегал домой, переоделся, завернул в столовую. В «люксе» было не больше пяти человек. Батурин тоже успел переодеться в бывшую форму горного инженера, сидел в середине стола. Перед ним стояла эмалированная миска с костями, обросшими хрящом, кусочками тугого мяса — любимой едой; над миской подымался парок. Обычно, когда официантка Аня, в кружевном кокошнике и белом передничке ниже груди, заносила миску с костями, в «люксе» намечалось оживление. За столом перебрасывались шуточками, мужчины подвигались поближе к начальнику рудника — кости из общего котла были лишь его привилегией. В тот день вокруг Батурина и миски была как бы зона отчуждения; все сидели тихо, жевали, смотрели вниз. Батурин, насупясь, широко разложив локти на столе, с хрустом грыз хрящи. Горчичница пустела на глазах. Еду Батурин запивал бульоном из фаянсовой чашки с толстыми стенками.
Романов вошел в «люкс», оживленно поздоровался, пожелал приятного аппетита. Ему тихо ответили. Батурин буркнул что-то под нос, не взглянув. Романов сразу почувствовал что-то неладное, но уже сел за стол против Батурина, — отодвигаться в сторону или уходить было поздно. Сидел, ерзал: негодующее молчание Батурина действовало угнетающе. Романов спросил: что случилось? Батурин повел глазами, посмотрел из-за горы костей на него, ничего не сказал. С хрустом разгрыз хрящеватую головку мосла и занялся проступившими на ней, жирно поблескивающими мозгами. Потом приподнял голову, посмотрел на Романова тяжелым взглядом.
— Я послал управляющему объяснение, — сказал он, работая челюстями. — Насчет совещания, стало быть.
Жилка над глазом пульсировала.
— Какого совещания? — спросил Романов.
— Я упреждал тебя в первый месяц на Груманте, Александр Васильевич: оставь свою дипломатию на Груманте — это не министерство, стало быть, а рудник, — сказал Батурин, удерживая мосол за щекой и не сдерживая негодования. — Ты, однако… дерь-мо. — Не закончил он объяснения — махнул в сторону Романова рукой так, словно прогонял назойливую муху.
— Вы можете прекратить жевать это… самое… на минутку и объяснить, в чем дело? — сказал Романов, тоже не сдерживая себя.
Батурин жевал, и так, что чувствовалось: для него Романов не существует больше… во всяком случае — здесь в столовой.
Пообедав в пол-ложки, Романов ушел, оставив Батурина возле костей. А через пять минут, вгоняя каблуки лыжных ботинок в притоптанный на узкой тропе снег, едва не бегом он уже шел к инженерам, щурясь на ослепительно яркий блеск неба и земли.
Афанасьев торопился на наряд.
— Вовочка… карась-идеалист, — набросился на него Романов с порога, — кто тебе разрешал отдавать тетрадь главному?
Черные раскрылья бровей парня поднялись, глаза округлились.
— Александр Васильевич… за-аз-ачем вы таскали меня по лаве, дали тетрадь?.. О Батурине рассказывали: как он отгораживается от комбайна?..
Романов растерялся: он ждал оправданий и сам собирался задавать вопросы…
— Разве па-аплохо получилось, Александр Васильевич? — спрашивал Афанасьев, натягивая кирзовый сапог на правую ногу.
— Я тебе, балда, рассказывал и показывал затем, чтоб ты мимо меня прыгал головой в воду? Я тебя предупреждал: «Никому ни слова… Я потом скажу, что делать»?
— Ба-аб-росьте, Александр Васильевич, — скривился Афанасьев, улыбаясь. — Ла-ал-учшее средство попасть в рай — это не бояться ада. Так говорили еще в эпоху Возрождения. Дело сделано. Ба-аб-росьте. Зачем это вам? Наше дело правое.
— Дубина!.. Батурин же теперь загрызет…
— Нас целое совещание — па-ап-одавится.
Зазвонил телефон. Афанасьев взял трубку.
— Инженер Афанасьев? — послышалось в телефоне. — Говорит Богодар. Главный инженер… Вы меня слышите?
— Са-ас-тоя, — сказал Афанасьев, подмигнув Романову, сел на койку, покрытую, по-холостяцки, шерстяным одеялом с ярко-зелеными, белыми разводами.
— Инженер Афанасьев. Со всей ответственностью… вы поступили неблагородно. Вы знали о радиограмме управляющего трестом?
Афанасьев посмотрел на Романова: врать или говорить правду?
— Ва-ав-ам влетело от начальника? — спросил он не то в микрофон, не то у Романова.
— Со всей ответственностью… инженер Афанасьев! — закричал Богодар. — Лично вы знали?
— Знал.
— Почему вы сразу не сказали мне?
— Та-атак вы ж сидите дверь в дверь с начальником рудника. Ва-авы «официальный» главный инженер, а не я. Это вы должны были сказать мне, Анатолий Зосимович, а не я вам. И-а-я…