Ослепительно яркое, холодное солнце неистовствовало. На земле, на припае, вновь приткнувшемся к берегу, снег горел белым пламенем. Без очков с темными стеклами невозможно было смотреть на землю, на фиорд, на небо.
II. Формула крепости
Профбюро рудника началось в шесть часов вечера в читальном зале библиотеки. На заседание были приглашены руководители рудника, участков, цехов, бригадиры проходчиков, бетонщиков, слесарей. Бюро открыл Шестаков. Вопрос был поставлен ребром: «Что мешает отделу капитальных работ ввести в эксплуатацию новую шахту в засбросовой части к Первому мая?» Шестаков коротко сообщил о том, какие замечания были сделаны грумантчанам на профкоме острова. Толстая, подвижная кожа на лбу секретаря то и дело собиралась в глубокие складки. Шестаков был необычно строг. Это было видно не только по тому, как он двигался, нес рано начавшее тучнеть тело, как жестикулировал, как говорил. Он необычно повел и заседание. Слово для доклада было предоставлено не Батурину, как повелось на руднике в разговорах о строительстве, или Богодару, а Гаевому.
— Прошу, Алексей Павлович, по-деловому, в темпе, — прогудел секретарь, растопыренными пальцами, словно расческой, уложил длинные волосы на большой голове. — Только невзирая, понимаешь… никаких личностей, — предупредил он, опускаясь в председательское кресло.
Необычно пошло и бюро. Гаевой не щадил самолюбия ни начальников вспомогательных участков, ни руководства рудника, профбюро. Задетыми за живое оказались едва не все присутствовавшие. С мест то и дело срывались реплики: инженеры разговаривали с Гаевым на паритетных началах — перед ними был не начальник рудника, а инженер-производственник, такой же, как они. Шестаков был доволен. Подливая мазута в огонь, он дал слово механику окра. Он знал: Афанасьев, «с дури, понимаешь», может поджечь и начальника рудника, которого Гаевой обошел. Шестаков не ошибся.
Перечисляя «узкие места», мешающие установлению капитального оборудования, Афанасьев добрался до крупногабаритных, большегрузных деталей, которые с Нового года лежали на берегу фиорда, возле рудничного причала для катеров и барж.
— Ла-ал-ежат себе… не мычат и не телятся, — говорил Афанасьев. — А мы без них не можем закончить монтаж стационарных вентиляторов, схемы людского подъема, без них…
— Кто же виноват, понимаешь, что они не мычат? — спросил Шестаков.
— А й-а-я, — сказал Афанасьев, ткнув себя пальцем в грудь. — Я механик, значит, я и стрелочник. Не Та-ат-олик же Радибога или Анатолий Зосимович…
За спиной Романова засмеялся кто-то — один, другой, смешок прошел по читальному залу; улыбнулся Батурин.
— Бильярдная, понимаешь… — загудел Шестаков. — Вас пригласили на бюро… Как в бильярдной, — гудел он в сторону двери. — Кто это… веселый такой?
Шум сник.
— И ты, понимаешь, — повернулся он к Афанасьеву, — говори серьезно, а не так… Говори! Почему, понимаешь, они не мычат, не телятся? Кто виноват?
— А если не я, — развел руками Афанасьев, — та-ато-гда вы: секретарь профбюро, начальник рудника, главный инженер, главный механик… Ха-ах-ватит?
— Это несерьезно и безответственно, — сказал Бого-дар, взглянув на Батурина. — Я лично…
— Па-ап-очему безответственно? — повернулся к нему Афанасьев. — Когда крупногабаритные детали бьют по лбу меня, тогда ответственно, а задели вас — безответственно? Как раз очень ответственно. И лично вы…
Возле двери взорвался смех: там сидела молодежь. Шестаков хлопнул ладонью по столу.
— Галерка, понимаешь! — загудел он. — Предупреждаю…
— Если б лично вы, Анатолий Зосимович, каждый день тыкали нас в эти железяки, мы, может статься, давно перетащили б их… по льду фиорда… к вентиляционным штольням. На своем горбу, а перетащили, — продолжал Афанасьев. — А вы и начальник рудника…
— Гкхм-м-м… однако, — откашлялся Батурин. — Хорошо, стало быть, что буран помешал, — сказал он… и не договорил…
— Хватит, понимаешь, — остановил Афанасьева Шестаков. — Давай по существу…