— «Мурманск Шпицберген Грумант Батурину тчк Руководство трестом выражает удивление поводу анархии царящей руднике тчк Всему видно пуску эксплуатацию засбросовой части мешает отсутствие Груманте дисциплины тчк Предлагаем сделать надлежащие выводы тчк Немедленно радируйте положение засборосовой части тчк Руководство трестом Москва».
А это был уже не хук, а прямой удар — «козырной»! — в точку наиболее эффективного поражения, батуринский! Романов сел. У него не было чем ответить Батурину: его попросту не поняли бы теперь здесь… Продолжал стоять Афанасьев.
— Я лично думаю, Александр Васильевич, — шевельнул фиолетовым носом Богодар, — вторая радиограмма управляющего адресована начальнику рудника по ошибке. Вы мутите воду, вам со всей ответственностью и отвечать…
— А я лично думаю, — поднялся возле двери Андрей Остин, — комбайн для Груманта нужен…
— Прошу без реплик, понимаешь, — загудел Шестаков, прибирая к рукам заседание.
— Профбюро! — громче прежнего заговорил бригадир проходчиков. — Мать честная! Кому, как не профбюро, прошибить эту стену?
— Сядь! — крикнул и Шестаков. Он был в новом коричневом костюме. Костюм сидел на нем неладно — перекашивался, морщился. Перекосилось лицо профсекретаря, взгляд забегал. Викентий соображал… сообразил. — Товарищи члены бюро, — двумя лапищами отбросил он волосы к затылку, — думаю, что для поддержания порядка, понимаешь… так нельзя дальше работать!.. Товарищ Остин, выйди в коридор. Не возражайте, товарищи члены бюро… Прошу, понимаешь… Иди погуляй… покури. Потом мы вернемся, понимаешь, к твоему поведению… Иди, иди… Товарищи, пропустите…
— Ты, Александр Васильевич, переработал маленько, — продолжал Батурин, лишь Остин скрылся за дверью. — Надышался угольной пылью в лавах — голова закружилась… силикоз овладел мозгой… Уж не ведаешь, чего делаешь…
Однажды у Романова было такое. Пани-Будьласка достал его прямым ударом с хорошего упора… Но там была игра, и она закончилась мирно: Пани-Будьласка увидел, что работать с товарищем дальше нет смысла, опустил перчатки, — Романов устоял на ногах… Батурин не играл. В подобных случаях он не останавливался: это было не в его характере, — старался покончить со своим «противникам», и так, чтоб больше не возвращаться к нему.
— Тебе надобно сосредоточить свои усилия на кадрах, Александр Васильевич, — закончил Батурин. — Дисциплинку на руднике надобно подтянуть…
Романов склонил голову, смотрел вниз. Все, что было дальше на профбюро, прошло для него как во сне.
— О комбайне будем говорить, — загудел вновь Шестаков. — Мы уедем с острова в этом году… Многие из нас уедут, понимаешь, — гудел он. — Приедут, понимаешь, другие на Грумант. Но государство, понимаешь, было, есть и будет здесь. Одно. Наше — Советское государство. Наша родина. И каждый человек, понимаешь… Если ты человек! — все громче гудел Шестаков. — Мы не позволим, товарищи, забивать клинья между профбюро и руководством рудника. Нам нечего делить, понимаешь. У нас общее… А спорить, понимаешь, драться… Я предлагаю, товарищи члены бюро, перенести разговор о комбайне в конец заседания. Возражений не будет?.. Пиши, — ткнул он толстым, длинным пальцем в протокол.
Заведующая профбиблиотекой, настороженно следившая за руками Шестакова, наклонилась к стопке бумаги.
По читальному залу, забитому стульями, прошел вздох облегчения. Батурин вновь напряженно думал о чем-то; его мысли были вновь далеко.
— У вас, понимаешь, — спросил Шестаков, — что еще?
— Па-ап-пока будут везти на остров комбайн… — сказал Афанасьев.
— Не будет его, со всей ответственностью, в этом году, — бросил авторучку на блокнот Богодар.
— Привезут, — сказал Афанасьев, мельком взглянув на Батурина. — Па-ап-первыми пароходами привезут. Мы послали радиограмму первому секретарю ЦК ВЛКСМ. Для нас ка-ак-омсомольцы соберут комбайн.
— Кто это «мы»? — спросил Батурин.
— Я.
— Безответственно… — Богодар запнулся.
Батурин шевельнул плечами, меняя положение за столом.
— Ну-ну, понимаешь! — загудел Шестаков оживленно.
— Я тоже подписывал радиограмму, — сказал Гаевой.
Продолжая устраиваться за столом и не находя удобного положения, Батурин повернулся к Гаевому.
— И я подписал, — сказал Радибога.
Батурин перестал искать удобное положение.