В шесть часов утра, в четверг, Афанасьев был в Колбухте. Со второго этажа строящегося многоквартирного дома Березин видел: Афанасьев ходил по бухте, рассматривал снег, потом пошел к мысу Пайла. В десять утра Березин поехал на самосвале к норвежскому домику; домик по распоряжению консульства и треста ремонтировали строители порта. В домике работали плотники, печник. Березин проверил их работу, возвратился к самосвалу, поджидавшему на льду, возле берега. Когда он садился в кабину, увидел с высоты подножки: из глубины бухты бежал Афанасьев, махал шапкой. Березин подождал. Афанасьев подбежал, залез в кабину. Березин заметил:
— Когда охотник теряет голову, он начинает искать работу для ног. Неужто ты думаешь, что куропатки могут пастись на льду?
Афанасьев ответил сердито:
— Ка-ак-огда теряется след, Жора, начинается подлость.
— Ты ищешь следы?..
— Подлеца.
— Что ты ищешь?
Афанасьев не ответил. За всю дорогу до поселка он не проронил ни слова. О чем-то думал, часто тер кулаком подбородок. У лесосклада Березин вышел из машины, направился к пристани: там работала бригада плотников и водолаз по ремонту швартовой стены пирса. Афанасьев шел с ним; было видно: он хотел спросить о чем-то, но не решался. Возле столовой вдруг придержал за руку Березина, заглянул в глаза, посмотрел пристально, опросил:
— А ка-ак-огда нерпа рожает белька, Жора, возле лунки обязательно бывает кровь? Сгустками кровь бывает?
За два с половиной года жизни на Шпицбергене Березин видел много лунок, возле которых лежали бельки, и не помнил ни одной, чтоб возле нее не было крови. А сгустков не видел.
Тем же самосвалом, груженным стройматериалами, Афанасьев возвратился на мыс Пайла.
Вновь они встретились на первом этаже строящегося дома, в конторке. Афанасьев ввалился весь в снегу; брюки на коленях, рукава плаща и ватника, перчатки были покрыты наледью, — отогревался у времянки; потом спросил:
— У тебя есть фабричные жаканы, Жора?
У Березина были фабричные жаканы.
— А тебе приходилось стрелять жаканами в эти дни?
Нет. Березин в этом году не встречался с медведем. Афанасьев допрашивал:
— А в Кольсбее есть еще у кого фабричные жаканы?
Березин не знал. Свои два он брал в прошлом году на Груманте, у Остина… Афанасьев стоял возле времянки, задумчиво тер кулаком подбородок: снег и лед растаяли на коленях, рукава были мокрые. Не обсушившись, он ушел. Через три часа вновь разыскал Березина, спросил:
— А Дудник часто теперь бывает в Кольсбее?
За последние четыре дня Дудник каждый день появлялся в Кольсбее. Охотился в Колесдолине, возле Альтерота, в Лайнадале, на склонах гор груди Венеры, искал куропаток на мысу Пайла, выходил на лед возле мыса.
— А он не говорил тебе: у него есть фабричные жаканы?
Нет. Но Березин слыхал, что в прошлом году, когда Дудник жил в Кольсбее, он отдал Остину за кошки двадцать фабричных жаканов и банку бездымного пороха «Сокол».
Афанасьев ушел.
Он обошел всех охотников порта, у каждого спрашивал: есть ли фабричные жаканы, у кого брал, кому давал, стрелял ли фабричными жаканами в этом году. Разговаривал с Дудником. Они стояли возле ворот гаража кольсбеевского отделения пожарной команды, разговаривали минут десять, потом разошлись. Афанасьев тотчас же уехал на Грумант, Дудник остался в Кольсбее. Примерно в пять часов дня Афанасьев позвонил в Кольсбей дежурному по отделению, спросил:
— Дудних у вас?
Дудник сидел в «брехаловке», сушился после охоты, играл в домино. Афанасьев попросил:
— Са-ас-просите у него: сегодня он должен дежурить в грумантском клубе — он будет дежурить или кто другой?
Дудник собирался на Грумант.
В начале седьмого Афанасьев и Дудник сошлись на площадке между клубом и общежитием № 6…
Батурин велел разыскать «немедля» Афанасьева, Дудника — потрясти: из-за чего они не поладили? Ни Афанасьева, ни Дудника я не нашел. Афанасьев вышел накануне из дому с ружьем за плечами, ушел в ущелье Русанова, к Чертовой тропе; Дудник взял свое ружье, кошки — о тправился стрелять куропаток на осыпи под скалами Зеленой. Я не стал гоняться за ними, — мне было не до них.
Весь день полыхало над холодной землей холодное солнце. Небо было чистое, снег был сухой. Вечером дохнул ветерок с гор: соскользнули с Зеленой и Линдстремфьелля облака — побежали в сторону Гренландского моря, — снег завихрился над Грумантом.
Весь день я не находил себе места, ночевал на Птичке, в консульской спальне — ворочался с боку на бок, курил папиросу за папиросой, не мог уснуть… думал. Мы — правильно, Рая! — «разные люди». Принуждая меня уступать, ты добилась: сделалась хорошим хирургом, тебе хотелось теперь жить спокойно, уверенно. А я оказался для тебя теперь лишь Романовым — человеком, который вечно ищет чего-то, не может найти, мучает и тебя… не дает возможности жить уверенно. «Разные».