Новинская приглушила радиолу, согнала с кровати Гаевого.
— Когда горит огонь, это уже не просто превращение материи, а жизнь. Пусть всегда горят глаза и солнце!..
Гаевой изъяснялся афоризмами. Потом он вдруг навязал преглупеишую «игру для всех».
— Игра называется, — объяснял Гаевой, подняв стакан, — «Ты будешь моей до самого гроба… и после гроба немножко». Целуются все. Горько!
В комнате поднялся шум, взорвался смех. Гаевого поддержали Дробненький мужичок и табельщица Галочка.
Афанасьев и Корнилова сидели в голове стола, поцеловались стоя.
— Смотри, — сказала Новинская Романову на ухо, показывая на жениха и невесту. — Елена Зиновьевна может спокойно спать: «дети унялись»…
Корнилова не стеснялась того, что на нее смотрят, — первая тянулась пунцовыми губами к парню.
Гаевой выкрикивал, помогал Остину дирижировать У стола, — не целовался ни с кем. Лишь раз прошла к нему за спинами сидевших у стола Корнилова, обняла руками за шею и, подтянувшись на цыпочках, поцеловала в губы. Гаевой поцеловал руку девчонке.
В начале двенадцатого Панова ушла; с двенадцати она должна была заступать на дежурство, — увела Корнилову.
В комнате Афанасьева и Гаевого продолжался праздник Первого солнца.
— Вот, — сказал Гаевой; положил на стол стандартный бланк радиограммы, заполненный знакомым почерком грумантского радиста. — Я и правда, Александр Васильевич, был в тот вечер как дурной. Все обошлось хорошо. Все было так, как и должно быть между друзьями. Но Вовка обидел меня перед этим…
Он потрогал пластырь на лбу, вновь сел на кровать, уронил голову в ладони. Говорил, раскачиваясь:
— Я знаю, Александр Васильевич: женщины не забирают друзей по частям. Они забирают их целиком — навсегда, — говорил Гаевой.
— Куда пошли Остин и Березин, Леша?
— И это я знаю, Александр Васильевич, — говорил Гаевой. — Я читал где-то: люди с возрастом становятся скрытными. Я много думал об этом. Это правильно. Нас с детства учат распахивать душу, как пиджак: перед родителями, перед учительницей, перед старшими. А жизнь бывает как терновник… Женщины начинают понимать это раньше: у них более нежная кожа, более чувствительная. Они и своих суженых приучают скрытничать… Если б Вовка не скрывал от меня последнее время, чем он живет, что делает, его не искали бы всем рудником. Я знаю… Вовка обидел меня тогда, Александр Васильевич. Я простил ему эту обиду. Но она еще жила во мне в тот вечер. Поэтому я и был как дурной.
Он поднялся с кровати; косточки в суставах хрустнули; шатаясь, прошел к столу, посмотрел на часы, возвратился к кровати.
— Посмотрите, кто прислал эту радиограмму, Александр Васильевич, — сказал Гаевой.
Романов взглянул: «Москва… Борис Афанасьев».
— В ней и все дело, Александр Васильевич.
Двадцать третьего февраля Афанасьев и Гаевой собирались в клуб — провести вечер. Они долго собирались. Афанасьев застегивал манжету, Гаевой завязывал галстук, — старались как можно реже встречаться взглядами, как повелось в последнее время.
— Ла-ал-еша, — сказал Афанасьев, — сегодня я буду ночевать у пигалицы. Чтоб ты знал…
— Нет, — сказал Гаевой, поднял голову. — Ты не пойдешь к Ольге, — сказал он. — Настоящие парни сначала женятся…
Афанасьев оставил запонку.
— За-аз-начит, ты думаешь, что я могу стать подлецом?
Гаевой затянул галстук так, что уголки воротничка поднялись.
— Ты можешь стать подлецом.
— Та-аты теряешь голову в последнее время. Если б я был уверен, что ты в своем уме сейчас…
— С Ольгой я не разрешаю тебе ночевать, Вовка.
— И-а-я пойду к ней сегодня…
Они стояли друг против друга, готовые сцепиться. Потом Афанасьев сказал, вдевая запонку:
— Да-ад-урак ты, Лешка.
Гаевой ничего не сказал, оделся, ушел в клуб. Через полчаса возвратился. В комнате была Корнилова. Афанасьев стоял у окна, между спинкой кровати и платяным шкафом — плечом к окну. Ольга стояла рядом: была в шубке, в шапочке, в сапожках, говорила что-то взыскательно, ударяя кулачком по стопке книг, лежащих на тумбочке. Гаевой остановился у двери. Корнилова посмотрела на него. Подошла. Посмотрела. Возвратилась к Афанасьеву… не дошла.
— Вы поссорились? — крикнула она, притопнув, сжав кулаки. — Почему?
Лицо ее исказилось, на глаза набежали слезы.