— Ты принес из пожарки пистоны. Мы присели на корточки возле ящика с припасами. Ты получил четыре жакана.
— Правильно.
— Ты получил четыре фабричных жакана, — сказал Остин спокойно. — Это важно… В понедельник ты ездил в Кольсбей за медведем. Ты пошел из поселка к мысу Пайла бухтой. Возле норвежского домика вышел на берег. Тебя видел шофер с самосвала. От норвежского домика ты ушел по берегу Айс-фиорда в сторону Баренцбурга. Правильно?
— Правильно, — сказал Дудник.
— В конце первой смены тебя видели рабочие Березина. Они ехали на самосвале от норвежского домика в порт. Ты шел к дороге не со стороны Баренцбурга, а из Лайнадаля. Ты махал рукой, бежал — самосвал не остановился.
— Правильно.
— Ты не пришел в порт, Михаил. От пресного озера ты вернулся к мысу Пайла.
— Я заметил нерпу около лунки.
— Ты ходил по Колбухте возле норвежского домика, стрелял.
— Я убил нерпу.
— И после этого ты не пришел в порт. Ты ушел мимо пресного озера в Колес-долину.
— Я боялся — заметят печенку. Я вырезал у нерпы печенку.
— Ты вернулся от пресного озера в бухту, возле лунки стрелял, от лунки пошел не в поселок, а мимо поселка. И это важно, — сказал Остин.
Он положил длинные, тяжелые руки на столик. Дудник упирался в спинку стула.
— Во вторник ты дежурил, — продолжал Остин, — в среду ты уехал в Кольсбей первой электричкой. Ты ходил по Колбухте возле норвежского домика. Ты долго ходил…
— Я думал, шо найду еще нерпу.
— Ты долго ходил по Колбухте между лункой и берегом.
— Я затаптывал следы, шоб по следам не заметили, шо я убил нерпу.
— Потом ты пошел в Колес-долину…
— Я затаптывал следы…
— Ты затаптывал следы возле лунки, между лункой и мысом Пайла, в Колее-долине. Это тоже важно, — сказал Остин.
Они следили друг за другом, подстерегая.
— Во вторник Афанасьев ездил в Кольсбей после работы, — продолжал Остин. — Ты знаешь, зачем он ездил в Кольсбей?
— Я не шестерю перед инженерами, — ответил Дудник.
— Афанасьев искал Цезаря и Ланду. Последний раз собак видели в порту в понедельник. Последним видел их Жора Березин. Собаки бегали по снегу возле пресного озера. Жора видел их из кабины самосвала. Он вместе с рабочими ехал от норвежского домика в порт. Он ехал самосвалом, который не подождал тебя.
— Я не видел собак в понедельник. Куда ты гнешь, христопродавец?..
— После этого никто не видел собак в Кольсбее, на Груманте. И это важно, Михаил.
У Дудника горели скулы. Остин навалился грудью на стол:
— В среду, в четверг Афанасьев искал следы Цезаря, Ланды. Потом он искал, у кого есть фабричные жаканы.
— Он и меня пытал про жаканы, — сказал Дудник.
— Вы разговаривали возле ворот гаража пожарной команды. Вы разговаривали о Корниловой.
— Правильно. А после этого…
— Потом о фабричных жаканах.
— Правильно…
— Погоди «править». На поковках растратишься, на болты и гайки не хватит.
— Затычка. Куда ты гнешь?
— Ты сказал Афанасьеву, что брал у меня четыре фабричных жакана на прошлой неделе.
— Я показывал…
— Ты показал Афанасьеву четыре патрона с фабричными жаканами.
— Он смотрел и самоделковые…
— Остальные патроны были у тебя с самодельными жаканами.
— Двенадцать штук.
— Ты показал Афанасьеву четыре патрона с фабричными жаканами, которые ты взял у меня. Запомни: четыре.
Романов впервые видел Остина таким, каким видел его в шахте — за работой, когда его руки жили как бы сами по себе, увлекаясь делом, сосредоточившись на деле, становились легкими, а он как бы шел за ними — лишь сопровождал их, повинуясь их движению. Таким Остин бывал иногда на волейбольной площадке, в оркестре. Теперь его руки не были заняты делом, он был сосредоточен, увлечен, как в работе, — упрямо шел к чему-то своему, отмахиваясь от всего, что мешает идти. Романов впервые видел таким Остина.
— Вы распрощались с Афанасьевым возле гаража, Михаил, он уехал на Грумант, — сказал Остин. — На Груманте Афанасьев зашел ко мне. Он сел на кровать, спросил, когда я давал тебе фабричные жаканы, сколько. Я рассказал. У Афанасьева отпотело ружье. Он слушал, протирая ружье. Потом я рассказал ему о пятом фабричном жакане.
— Не было пятого жакана! — крикнул Дудник и вскочил.
— Не выдрыгивайся, Михаил. Я говорил: растратишься на поковках, на болты, гайки не останется.
— Александр Васильевич! — крикнул Дудник, махая руками: виски горели. — Я его… За такую…