Мы выпили, «не прикасаясь руками». Моя рюмка вновь убежала к Полисскому, Виктор Михайлович вновь налил обе.
Не думайте, что я был слеп. Я видел, что это не соревнование в то, «кто больше выпьет без рук». Но я не мог сказать и об этом. Бывают такие обстоятельства, когда то, что ты видишь, не имеешь возможности назвать своим именем, потому что твои слова без труда можно обратить против тебя же. Я оказался в положении человека, который видит и не может сказать… Я не мог и остановиться: на меня смотрели, мне было стыдно сдаваться.
Мы выпили в третий раз. Меня обожгло.
— Как вам не стыдно?! — крикнула Галина. Я продолжал пить. Перед моими глазами плавала лишь узкоплечая фигура Полисского, обрезанная столом по низ пиджака, его глаза навыкате — большие, бегающие. Я слышал лишь его голос:
— Ну как, инженер, еще по одной?
Мне забило дыхание. Я выхватил рюмку изо рта и уперся руками в стол. Глаза лезли на лоб. Мне не хватало воздуха. Кто-то протянул мне стакан с нарзаном, я отхлебнул.
— Прекратите сейчас же, или я позову начальника рудника!
Это кричала Галина. Стали кричать все девушки. Ничего нельзя было разобрать.
Мельком пробежавшая мысль убедила меня: да, это не соревнование, это то, что люди называют хитростью. Но это была подлость. Сделалось обидно и больно. Я заорал на Полисского:
— Что ж ты стоишь?! Наливай!
Галину не пускали ко мне, но она процарапалась: выхватила у меня изо рта рюмку прежде, нежели я успел опрокинуть, выплеснула из рюмки на пол. Я отнял у нее рюмку и потребовал, чтоб налили вновь… В комнату вошел Лешка.
Я плохо помню, что было потом. Помню: крутились бобины на магнитофоне, кружились люди, кружилось в глазах все, на что я смотрел. Когда я смотрел на электрическую лампочку, крутилось у меня внутри. Галина совала мне в рот паюсную икру с маслом, соленые огурцы, Мне сделалось легче, и обида вновь возвратилась ко мне.
Я плакал. Зачем они со мной так?.. Я ведь не ублюдок какой… У меня отец начал с навалоотбойщика, брат Иван хотел стать шахтером, мне нравится шахтерское дело. Мама хотела, чтоб я после десятилетки пошел в Высшую дипломатическую школу — я поступил в горный институт. На распределении в институте мне предлагали аспирантуру, мы с Лешкой выбрали Кузбасс. Получилось так, что мы переменили направление: поехали на Шпицберген. Но мы поехали туда, где труднее. Мы не искали легкого хлеба. Пусть Лешка оказался тверже меня с людьми — он всегда был тверже, — но я ведь не выродок. Я хочу стать настоящим шахтером. Зачем они со мной так?.. И в порту, и на улице, и на вечеринке. Что я им сделал?
Обида жгла меня. Я ненавидел себя за то, что родился и вырос в семье замминистра, ненавидел всех этих парней за то, что они считают человека выродком, если он сын замминистра. Мне хотелось бороться, ломать, — мне не дали. Я хотел танцевать, — Галина говорила, что меня самого нужно держать, чтоб я не упал. Я разбил магнитофон. Мне хотелось драться с Остиным, с Полисским — со всеми, — меня отнесли домой, несли, как мешок: девушки видели и смеялись. Я порвал на себе рубашку. Мне хотелось кричать. Я проклинал и себя и всех, кто приходил мне на память. Мне было дурно. Я хотел выйти на свежий воздух. Я хотел утопить Остина и Полисского в фиорде и утонуть. Лешка закрыл дверь на замок, ключ спрятал в карман. Я разозлился на Лешку, хотел ударить его — он отскочил, отгородился от меня столом. Я бросил в него графином — он увернулся: графин высадил стекло и вылетел на улицу. Я чувствовал себя так, как человек, которому терять больше нечего. Лешка повалил меня на кровать. Я уснул.
Утром я проснулся оттого, что в коридоре был шум. Лешки в комнате не было. Все было прибрано. Кто-то сказал у самой двери:
— Ну и рабо-о-отничков нам привезли!
Потом топот ног и голоса стали удаляться, исчезли, кто-то постучал в дверь. Я молчал, вспоминая, что было. Дверь отворилась, в комнату вошел Остин. Он подошел ко мне и спросил:
— Что ты пил вчера?
Мне не хотелось видеть его. Мне никого не хотелось видеть. Я хотел, чтоб он ушел.