Романов сказал, решительно отгребая пятерней волосы на голове:
— Их всех за такое надо — в рядовые рабочие, Константин Петрович. На месяца три — в разнорабочие! Чтоб и другим неповадно было.
Батурин поднял голову, словно очнулся; взгляд возвратился из далеких странствий, губы легли в жесткую складку. Он не повернулся к Романову, не посмотрел в его сторону. Смотрел на Афанасьева. Потом прикурил от окурка, подумав, сказал парню так, словно взашей влепил:
— Морда-то какая… За границу приехал… В твои годы, дьявол его… Уважение шахтеров надобно завоевывать в шахте, а не рюмкой!.. Ин-же-не-ры. Рабочих надобно подтягивать до того, чему вас учили. А вы сами опускаетесь ниже их, щен-ки. Марш! Зови этих… своих сопля-жников.
— На лесосклад их, — говорил, возмущаясь, Романов. — Шторма начинаются, лес идет — бревна таскать из бухты!
И вновь Батурин не повернулся к Романову, не посмотрел в его сторону — словно Романова не было в кабинете; над правым глазом пульсировала голубая жилка, вьюном убегающая на лысину, замаскированную волосами, зачесанными от ушей.
Афанасьев позвал Гаевого, Полисского, Остина, возвратился, сел на прежнее место, подальше от письменного стола. Гаевой подошел к нему, сел рядом, обнял голову ладонями, уставился в пол. Оба они смотрели в пол, под ноги, были в красных рубашках, но без галстуков, глаза у Афанасьева были припухшие. Полисский и Остин сели против инженеров, оставив между собой свободный стул. Батурин смотрел на них, молчал. Полисский крутил головой; глаза не находили определенной точки, на которой можно было бы остановиться. Остин, улыбаясь одним уголком рта, рассматривал то потолок, то стены, Батурина, Романова, поглядывал на инженеров…
— Или на материк их за такое, пока навигация еще не закрылась! — сказал Романов, настаивая.
Батурин молчал. Смотрел и молчал. Будто Романова не было в кабинете. Тяжелое, томительное молчание продолжалось долго. Потом Батурин вздохнул со стоном во всю могучую грудь, откинулся к спинке кресла, взгляд сделался припирающим, жестким.
— Вот чего, индейские петухи, — сказал он. — Стало быть, и-ди-те-ко вы все отсюда к чер-то-вой матери.
Романов почувствовал, что задыхается, — так долго он дышал в половину груди, ожидая последнего слова; ни не посмел и теперь вздохнуть облегченно — боялся, что Батурин заметит, — закашлялся, исподволь приходя в себя. Он не ошибся. Как и надеялся, делая предложения, Батурин поступит по-своему — вопреки его предложениям… Романов откашливался.
— Помните, однако, — предупредил Батурин. — Если подобное повторится — вытурю с острова первым же пароходом… Усвоили?!
Шкодники оторопело смотрели на начальника рудника, Остин ерзал на стуле, растерявшись…
— А вам, стало быть… — сказал он особо Афанасьеву и Гаевому. — Чтоб и этих петушиных рубашек я больше не видел. Последний раз упреждаю… Марш… с моих глаз.
Романов, глубоко вздохнув еще раз, кашлянул в кулак и напустил на себя вид оскорбленного пренебрежением человека.
Двери тамбура были прикрыты неплотно. В приемной некоторое время стоял шум: там спорили. В кабинете слышались голоса. О чем спорили в приемной, уловить было трудно. Говорили все торопясь. Голоса то подымались до крика, то опускались до шепота. А потом отворилась дверь, из-за косяка робко выдвинулся Полисский. Батурин смотрел на техника. Молчал. У Полисского подогнулись доги в коленях.
— Можно? — спросил он.
Батурин молчал.
— Извините, Константин Петрович, — сказал Полисский, остановившись у порога, стирая со лба испарину. — Не сердитесь на меня, Константин Петрович: я не хотел этого… Извините… Я не знал, что так получится… Когда мы пили с Владимиром Сергеевичем «без рук», я наливал ему спирт, а сам пил водку… Извините, Константин Петрович… я не хотел.
И теперь Батурин ничего не сказал. А когда горный мастер вышел, в приемной стих, удаляясь, топот множества ног, он взглянул на погасший окурок, выбросил в проволочную корзинку в углу, повернулся к Романову, предупредил:
— И тебе сейчас хитрить ни к чему. «На лесосклад. На материк». Дипломат… Ты на Груманте — не в министерстве… Инженер… Здесь с дипломатией дальше этой… тульской одури не уедешь.
VI. Ждать. Жить и ждать
Романов по-прежнему бегал день через день в шахту, любил поработать на врубовке, покопаться со слесарями, вмешивался в производственные дела подземных участков — помогал Батурину наводить шахтерский порядок. Жил беспокойной жизнью в делах, но душой отдыхал после продолжительной и изнурительной московской нервотрепки. Действовал.