— Ваше дело, Константин Петрович, — сказал он, — но вы поступаете неправильно. Гаевой только что приехал…
— Ты вот чего, Александр Васильевич… — сказал Батурин, оборвав Романова. И Романов почувствовал: Батурин полез через транспортер, который разделял их со времени первой встречи в шахте… Лишь теперь перелезал к Романову и на поверхности. — Я не могу запретить тебе ходить в шахту, — продолжал он. — Ты и должен ходить: изучать кадры на рабочих местах. И ходи, стало быть. Но не в свое дело не суйся — не путайся под ногами, — перелез он в конце концов. — Приехал на кадры и занимайся кадрами, а инженеров и без тебя на руднике довольно. Свое надобно знать так, чтобы не бегать за бумажками. И чтоб перед людьми не было стыдно. Поучился бы у своей жены маленько. Усвоил?! И вот еще чего: прошу не подменять меня там, где не надобна мне твоя помощь…
Батурин мог бы объяснить повежливее, но он был прав, и требовать от него вежливости теперь было опасно: кабинет битком был набит. Батурин мог оскорбить, не оглядываясь на тех, кто сидел в кабинете; он и ждал возражений Романова, чтоб оскорбить, — возвращал Романову то, что получил от него в шахте. Романов стиснул челюсти.
— И еще… дабы не позабыть, — сказал Батурин, глядя в упор на Романова. — Чалого верни на прежнее место — в шахту. Он шахтер. Довольно с него… Гаврикова… этого… переведи в проходчики. Запиши, чтоб не забыть и не возвращаться…
И Романов понял, почему пожалел о потерянном месте главного инженера Баренцбургского рудника, лишь ступил на кольсбеевский пирс и увидел Батурина. Внутри надтреснуло что-то; поспешил выйти из прокуренного кабинета.
Шахтерский поселок — не Москва. Чихнул кто-то возле больницы, у клуба говорят через минуту: «Взорвался».
Вечером, разливая чай на Птичке, Рая заметила:
— Не связывайся с ним, Санька…
— С кем?
Она была в целлофановом переднике, в резиновых перчатках, в руках держала электрический чайник.
— Поверь моему женскому сердцу, Романов: ему пора на пенсию, но он сильнее тебя. Он опытнее…
— Кто?
Романов держал в руке фарфоровую чашечку, смотрел снизу, делал вид, что не понимает, о ком речь; Рая наливала в чашечку, смотрела сверху, каждым своим движением старалась подчеркнуть, что она будто безразлична к тому, о ком говорит.
— Не становись у него на пути, Саня: он сомнет…
— Кто «он»?
В доме уж давно велась игра: Рая дразнила Романова повышенным вниманием к ней начальника рудника. Романов, незаметно для себя, втянулся в игру, добродушно ревновал. Рае нравилось играть. Теперь ее игра, после того что случилось, оскорбляла.
— Кто это «он»? — не сдерживаясь, спросил Романов. Пальцы обожгло: кипяток пошел через край чашечки. Романов скрипнул зубами, мыча, уронил чашечку на стол…
— Куда ты на скатерть?! — закричала Рая. Заваренный кипяток, паруя, расплывался по скатерти. Романова прорвало.
— Плевал я на твоего Батурина! — закричал он, малая рукой, подхватываясь на ноги. — Плевал на скатерть!
Рая увидела ошпаренные пальцы… растерялась… некстати поправила передник, перчатки.
— Если б ты не лезла в глаза со своими советами! — кричал Романов, махая рукой, приплясывая.
И вдруг обратил внимание на передник, перчатки: Рая надевала их, лишь подходила к чему-либо из кухонной отвари, прежде чем взяться за картофелину, даже хлеб, — боялась всего, что может лечь пятнышком на платье, сделать грубой кожу на пальцах, оцарапать. Рая преуспевала на работе; теперь у нее оставалось время для того, чтобы следить за собой, играть на нервах Романова.
— Если б ты не путалась под ногами! — громче прежнего закричал он. — Если б я высадился в Баренцбурге!
Рая спешила за подсолнечным маслом на кухоньку, отгороженную дощатой переборкой, не достающей до потолка, остановилась, поворачиваясь.
— Что-о-о?.. — повернулась, уперлась резиновыми кулачкамц в целлофановые бедра. — Замолчи сейчас же! — крикнула и она. — Ты хотел уехать из Москвы и жить на шахте — ты уехал из Москвы и живешь на шахте: глотаешь свою угольную пыль, пачкаешь воротнички…
Она уже не играла; теперь ей не нужно было играть.
— Ты хотел, чтоб я поехала за тобой на шахту, — я поехала. Теперь ты будешь выбрасывать мне на глаза баренцбургского главного — из-за меня потерял? Я оставила Москву из-за тебя, детей, клинику! Институт! А ты мне теперь?..