Я не знал истории Юрия Ивановича, когда разговаривал с ним на берегу возле итээровского дома, — разговаривал смелее, нежели прежде.
— Вот так, Афанасьев, — сказал Юрий Иванович: подняв клетку, рассматривал на дне ее баночку с водой и влажные крестики от лап, оставленные пуночкой. — Будто ничего и не было, — сказал он, размахнулся клеткой и бросил ее с обрыва: клетка, пролетев несколько, покатилась по снегу, оставляя след, застряла в сугробе на берегу.
В трещине между припаем и береговым льдом хлюпали волны прилива; над льдом взлетали фонтанчики зеленоватой воды, брызги падали на голубой, влажный возле трещины снег.
Здесь же, на берегу Айс-фиорда, Юрий Иванович пообещал мне показать «одно гусиное место», если я не проболтаюсь о нем до отъезда Юрия Ивановича на материк; срок его пребывания на острове заканчивался в августе.
Из портового поселка мы вышли в обход Колбухты. Шли по берегу, в сторону мыса Пайла с норвежским охотничьим домиком на нем. Юрий Иванович молчал. Он нес большую авоську, туго набитую чем-то, завернутым в грубую бумагу. Я вызвался помочь: он отказался, заметив:
— Нельзя… тобой вонять будет.
За пресным озером, против ущелья Лайнадаль, он велел мне остановиться на берегу и ушел в ущелье. Его не было около часа. Возвратился он с пустой авоськой, веселый.
— А правда, — сказал он. — С ним еще какая-то собака. А я все смотрю: что такое?.. Вроде его следы и не его?.. Вдвоем опять, значит. Вот мерзавец, а?
Мы пошли дальше. Юрий Иванович, оказывается, и в прошлом году носил еду для Цезаря в это ущелье. А последние полгода, когда я таскался с ведром к Большому камню, он каждое воскресенье приходил сюда. Цезарь не боялся его, лишь не допускал близко и сам не не подходил.
Мы минули мыс Пайла, шли по берегу Айс-фиорда. Слева от нас были горы Груди Венеры с отрогами, справа — тихие воды фиорда с бродячими ледяными полями. Юрий Иванович рассказывал о Цезаре.
На остров его привезла Ирина, когда он был щенком. Она выменяла его в Мурманске у матросов с ледокола за бутылку коньяка. Моряки говорили, что собака волчьих кровей, особой породы; называли щенка Качадалом. Ирина дала ему свое имя — Цезарь.
Пес рос обласканный Ириной, за год вырос в телка.
Над Цезарем издевались дворняжки. Стоило ему отть от Ирины или отойти, свалка образовывалась мгновенно. Ирина носила с собой палку, защищала Цезаря. Цезарь с дворняжками не дружил, убегал от них. Юрий Иванович брал его с собой на охоту. Пес был молодой, глупый. Но Юрий Иванович приучил его выслеживать куропаток. Потом Цезарь научился выискивать и песцов; сам начал ловить.
Ирина легла в больницу; дворняжки издевались над псом. Цезарь разодрал одну на глазах у Юрия Ивановича. Не покусал, не помял, а разодрал в клочья. Собаки начали нападать на Цезаря стаей, он отбивался. Когда Ирина вышла из больницы с девочкой, Цезарь на ее глазах распотрошил и стаю.
На руднике стали замечать: когда Ирина выходила из дому, дворняжкам лучше было не лаять, — пес не щадил их в такие минуты. А кошек Цезарь не трогал. Кошки чутьем улавливали это, что ли, не боялись его, хотя от других собак убегали как бешеные, прыгали, спасаясь, на плечи полярникам.
Заметной стала еще одна перемена: при Цезаре нельзя было даже шутя пригрозить Ирине, накричать на нее. Пес рычал, шерсть становилась дыбом — и готов был наброситься на «обидчика».
Ирина часто укладывала Оленьку в коляску, приучала спать на дворе. Она оставляла Цезаря возле коляски, приказав караулить. Пес не подпускал никого, кроме Юрия Ивановича. Он не лаял — лишь выл и рычал.
Удивительно было то, что никто не обучал Цезаря специально. Он оказался сообразительным, умным псом.
Однажды Юрий Иванович взял его с собой в Баренцбург; шел на лыжах один и прихватил на случай встречи с белым медведем. Все сорок километров пес не пробежал и минуты спокойно, рядом. Он носился как оголтелый, обнюхивая берега Колбухты и фиорда, каньоны, склоны гор, оставляя на камнях собачьи меты. А потом Цезаря видели в Баренцбурге одного. Ирина возила к детскому врачу на консультацию Оленьку. Цезарь вдруг появился на руднике: обнюхивая тротуары и лестницы, разыскивал Ирину. Он сопровождал ее из Баренцбурга… Ирина шла на катере по фиорду, Цезарь бежал по берегу, прислушиваясь к знакомому рокоту мотора.
Когда началась война, в Айс-фиорд вошла английская эскадра; от мыса Ивана Старостина корабли разошлись по трем советским рудникам. Эсминцы, забиравшие грумантчан, грузились на траверзе поселка, на рейде; Кольсбеевского порта тогда не было. Погрузка шла поспешно. Полярникам разрешалось брать с собой по одному чемоданчику.