Новинская оглянулась невольно: на капитанском мостике, облитый сверху мертвенно-бледным светом луны, стоял сбоку рубки Романов; вложив руки в карманы кожаной куртки, смотрел на нее и Батурина. Вновь сердце забилось часто и громко… тревожно. Новинская почувствовала на горячих щеках скольжение холодного ветерка. Романов отвернулся… ушел вниз по трапу…
Над черным фиордом, окруженным мертвенно-белыми горами, по темно-синему небу катилась луженная до блеска луна. На верхней, безлюдной палубе парохода, опираясь локтем о фальшборт, стоял Батурин — смотрел на Новинскую. Он даже не взглянул в сторону капитанского мостика. Смотрел — спрашивал: «Ты довольна?..»
Тогда, перед бураном, Романов спросил, дознавшись о посещении больницы Батуриным: «Чего он приходил?» Новинская ответила: «Ухаживать, наверное… Вылетел из-за стола в моем кабинете — остановился в разведывательном ходке у Гаевого». Так объяснила лишь с тем, чтоб отделаться от вопроса, который мешал и ей жить, работать; такое объяснение позволяло ей чувствовать себя и ни в чем не укрывающейся от Романова. «Ухаживать…» Теперь Романов сам видел: она сама подвинулась к Батурину, прижалась… Слушала в уединении, при луне… из капитанской рубки видели…
На пароходе, в Баренцбурге Романов не замечал Новинскую, а когда она заговаривала, отвечал, как чужой. Объяснились, возвратясь из Баренцбурга, на Груманте. Она знала: если Романову сказать правду — всю, — он поверит. Все рассказала. И то, что Батурин рассказывал. Романов заметил:
— Если женщина не даст повода… мужик не подступится к ней. Ты даешь ему повод…
Новинская обиделась. Романов напомнил: с Батуриным она повела себя не так с первой минуты, когда они впервые ступили на кольсбеевский пирс: она принимает его знаки внимания, каких он не делает ни одной женщине, светит коленями перед ним, как девчонка. Новинская оскорбилась.
— Может быть, ты посоветуешь мне надеть паранджу? — сказала она вызывающе и остановилась перед Романовым, уперев кулачки в бедра.
Разговаривали на Птичке, вечером, встретившись после работы, так, словно договорились встретиться тотчас же, как только закончится день. Романов сидел на кровати; сел в том, в чем вошел в дом: был в кожаной на меху куртке, руки не вынимал из карманов, сдержанно слушал Новинскую, смотрел на нее, как на чужую. И сказал, как чужой:
— Не давай повода. И не нужно будет рассказывать сказки о «сказочках»…
Сказал и ушел из дому… играть в волейбол!
Чутьем жены, женщины Новинская уловила, когда успокоилась: с Романовым сделалось что-то неладное. Прежде он хоронил в себе лишь то, что мучило его за пределами дома; все, что вызывало недовольство в семейных делах, торопился высказать — освободиться от мешающего близости с ней, Новинской. Теперь Романов не договорил — сделал лишь замечания. Поняла: Романов закусил удила за пределами дома, не поладив с Батуриным, теперь не хочет разжимать челюсти и рядом с ней — дома. Такого с ним еще не бывало. Она собралась наспех, пошла, увела Романова за руку с волейбольной площадки, втиснула в каптерку «физкультурника», попросила инструктора физкультуры оставить их на минутку вдвоем, сказала:
— Вот что, Санька… В общем, так. Я поверила тебе в Новосибирске и не ошиблась. Я видела тебя в мечтах, когда дожидалась с войны… Ты был всегда хорошим товарищем, мужем. Я никогда рядом с тобой не думала о другом… Но до сих пор… Я не знаю. Из-за такого… Мы всегда доверяли друг другу и были честными Друг перед другом. А теперь… Ты меня обидел, Романов.
Сказала и ушла. Теперь она ушла первая. Слезы текли из глаз и на улице. Тихо плакала. Зло. Не замечала ни встречных, ни обгоняющих. Обидно было и потому, что такие слова — о таком! — пришлось говорить в какой-то каптерке, заваленной «спортивным инвентарем». Пришла в себя лишь в больнице…
Романов разыскал ее: не позвонил, не вызвал через сестру — сам пришел… Вместе пошли в кино… вместе вернулись на Птичку…