Разделавшись с Пани-Будьлаской, Батурин стал позволять себе вольности и с Романовым. И теперь… Телефонная трубка висела на рычажке аппарата, клюнув в стол круглой головой.
Во время обеденного перерыва Романов подкараулил Батурина возле столовой, сказал:
— Я поеду в тундру Богемана, Константин Петрович… с вами.
Батурин взглянул искоса.
— Стало быть, сам напрашиваешься?
Романов ответил жестко:
— Да.
— И со мной, однако, решил в дружбе побыть маленько?
— Да.
— Одно воскресенье?
Романов молчал… Батурин улыбнулся: улыбка тронула лишь уголки рта. Вновь покосился так, словно хотел сказать что-то обидное…
— Ну… ляд с тобой, — сказал, передумав. — Катер подойдет сюда, стало быть. К причалу. — И отвернулся.
II. Тундра Богемана
Вышли за полночь. Наступило 25 августа. Время приближалось к трем часам ночи. Где-то за скалами, за горами Груманта только что взошло солнце; лучи разыгрались, но их не было видно: сквозь тонкий слой перистых облаков, сплошь закрывавших высокое небо, свет лился матово-мягкий, ровно.
Дул северный ветер. Волны шли с севера. Ветер был тихий, влажный. Волна была низкая, мягкая. Но по тому, как ветер прилипал к щекам, по тому, как волны прыгали на тупой нос катера — буруном поднимались по металлической обшивке, шелестели и пенились, обтекая борта, — чувствовалось, как быстро шел катер на север. У заместителя начальника ГРП Игоря Шилкова — парня едва не двухметрового роста, стеснительного, как девчонка, — не сходила со щек гусиная кожа.
После шести стали подниматься из воды каменные берега полуострова, отвоеванного тундрой у ледника; выделился мыс Богемана.
— Норвежцы, — сказал Игорь Шилков.
Романов повернулся. Левее мыса поверхность водьы была ровная, едва колебалась. Лодка шла по гладкой воде. Она уже пересекла курс катера и быстро уходила от мыса вдоль берега. На ней было четверо. Один стоял в полный рост на корме, повернув простоволосую голову, смотрел в сторону катера. Второй лежал на носу, животом вниз, смотрел вперед лодки. Двое сидели, один из них греб; весла подымались, опускались.
— У них, наверное, кончился бензин, — сказал Романов. — На корме у них подвесной моторчик.
— Они заглушили мотор, — сказал старшина катера — юркий парень с черной бородой, отогнанной бритвой от щек и рта, в мичманке. — Там, где они идут, — банки.
— Мерзавцы, — сказал Дробненький мужичок, как называли кольсбеевского десятника стройконторы Жору Березина за маленький рост и постоянные потуги казаться богатырем. — От Лонгиербюена сюда полста километров. В такую пору на корыте через Айс-фиорд…
Осень на Западном Шпицбергене капризна. Тишина. Подул ветерок — на волнах заиграли барашки. Через час нужно поднимать руку — придерживать шапку, чтоб не сорвало, не унесло в море, а волна уже стала высокой, сделалась крутой, жесткой, гребень бурлит, швыряет колючие брызги…
— А молодцы, мерзавцы, — сказал Дробненький мужичок. — Уважаю за смелость.
— На кой ляд они приперлись сюда? — сказал Батурин.
Так он говорил Пани-Будьласке…
— У них кончился бензин, — сказал Романов. — Или отказал моторчик…
— Дьявол их носит! — сказал Батурин.
Лодка шла к лобастому мысу, поднимающемуся из воды далеко; за мысом были видны развалины ледника, стеной встающего из фиорда. Романов отошел от рубки, помахал тем, кто был в лодке. Его заметили. Романов поднял руки, сложил крестом. Стоявший на корме сложил руки в один кулак, потряс над головой.
— Все в порядке, — сказал старшина катера. — У них все в порядке, — объяснил он. — Норвежцы идут между банками и выключили мотор, чтоб не разбиться.
— Дьявол с ними, — сказал Батурин. — Себе надобно смотреть под ноги… Тебе говорю, однако, — повернулся он к старшине. — Борода!
— Есть смотреть под ноги! — повторил старшина. — Коля! Впередсмотрящим.
— Есть впередсмотрящим! — повторил матрос в засаленной фуфайке, в тесном берете на крупной голове.
— Подойти надо, — сказал Романов. — Может, им нужно помочь в чем. С людьми нельзя так… Это люди, а не божьи кузнечики.
Батурин посмотрел на Романова.
— Машина стоп! — глухим голосом подал команду старшина в мундштук переговорной трубки.
Дизеля поперхнулись. Лихорадочная дрожь оставила палубу. Шумно звенела вода. Бурун, бегущий впереди катера, медленно опадал. Клокотание за кормой унялось. Шелестела вода. Сделалось тихо.
Катер пересек след, оставленный лодкой; на колеблющейся поверхности воды плавали сине-фиолетовые кружки бензина. Лодка уходила споро; весла поднимались, опускались…