Люди охотно говорят о женщине как о первопричине падения и почему-то снисходительно обходят, если не ставят в заслугу, слово о наглом насилии мужика, на силе основанном.
Романов был в шахте. Новинская ждала его с нетерпением, как единственного на острове человека, который мог защитить, пожалеть, и боялась его возвращения: лиловые синяки на плечах делались страшными.
Вечером в пустой, тихой Птичке Новинской сделалось одиноко, тревожно, словно должно было еще что-то случиться, — она ушла играть в клуб на рояле: время за музыкой текло для нее незаметно — до возвращения Романова меньше останется ждать.
Спать легла рано. Старалась уснуть — не могла: было такое состояние, будто еще что-то случится. Взялась дочитывать книгу — не читалось: глаза скользили по строкам, слова пролетали мимо сознания. Лежала в темной комнате, куталась в одеяло до подбородка, хотя и не было холодно, думала… Старалась думать о детях, о Романове, о себе. Думалось горько.
Романов пришел после двенадцати. Новинская еще не спала, чего не бывало с ней за последнее время. Хотела встать или позвать Романова — поговорить… но почему-то лежала не шевелясь; глаза были закрыты. Романов тихо окликнул ее. Новинская не шелохнулась. Сама себе удивилась: почему так? — и после этого не повернулась к Романову.
Мужья легко верят необузданной фантазии своего ума, если дело касается нравственности любимой, единственной на всю жизнь, и не способны принять убедительной правды, приведенной в оправдание…
Почему в оправдание?.. В чем она виновата?.. Перед кем?.. И именно потому, что, кроме Романова, не было другого человека на острове, с кем Новинская могла быть откровенной, не стесняться ни в чем, и потому, что именно с Романовым — и в первую очередь с ним! — теперь она не могла говорить о том, что случилось, — разозлило ее.
Уснула, когда Романов уже спал, — одинокая, беззащитная… и несчастная.
Проснулась среди ночи от шума; шум шел из-за окон. Проснулась внезапно, тревожно, словно что-то случилось; голова была ясная, будто не было сна. За окнами что-то обрушилось… рушилось… Романов лежал у противоположной стены на кровати, ровно дышал… Шел дождь с такой силой, что казалось: за стенами Птички нет ничего, кроме обвального ливня. Иссиня-серые стекла в окнах дрожали, как марево; по ним сбегали потоки иссиня-черной воды.
Дождь шел всю ночь и весь день; небо лежало на крышах домов; за потоками воды скрылись скалы, ущелье. Ручей Русанова вышел из берегов, сделался желтым; вода клокотала. Вместе с водой катились шумно к соленому берегу галька и камни; то и дело мелькали, переворачиваясь на поверхности, кисточки мха, стебли лишайника.
Шел дождь.
Арктический дождь.
Первый дождь наступающей осени. Наверное, такие дожди бывают в тропиках. Только этот — холодный как лед… дождь последних дней лета… обвальный арктический ливень.
IV. Я подумаю
Батурин спросил:
— Ты писал в трест насчет перевода на Пирамиду?
Романов ответил:
— Да… в прошлом году.
— Ты; стало быть, и жену заберешь с собой?
— Заберу…
Батурин сказал:
— С зажигалкой, однако, возиться надобно, как с младенцем: опять чего-то испортилась… Дай спичку.
Романов вынул из кармана коробок со спичками, положил на ладонь, подставленную Батуриным. Ладонь была шершавая; пальцы короткие, сильные; ногти куцые, словно бы обгрызенные. Батурин прикурил. Раскуривал свой неизменный «Казбек».
— Хорошая у тебя жена, Александр Васильевич, — сказал он. — Хороший работник… Чалый-то жив. Живет малый.
Романов ничего не сказал.
— Главный написал заявление, — сказал Батурин. — Просится, стало быть: на материк хочет вернуться… Приболел малость…
Романов молчал.
— Главный будет стонать до отъезда, — продолжал Батурин. — Ишиасом можно болеть, сколько вздумается. Как думаешь, Александр Васильевич?