— Не будет плана, Александр Васильевич, — сказал Батурин, задирая ногу на лесенку, поднимаясь в лаву, — так заломлю руки, пищать будешь, пока засбросовую часть не пустим в эксплуатацию. Усвоил?!
Навальщики работали в середине лавы. Возле них стеной стояла угольная пыль. Упругая струя свежего воздуха из вентиляционного штрека отжимала холодную пыль к откаточному штреку.
— Будет план, Константин Петрович, — сказал Романов.
— Вот и ладно, — сказал Батурин. — Будет план — и все сделается, Александр Васильевич. И чтоб вагонетки не торчали на штреке, однако!.. Сделаем!
VII. Не отпущу!
Батурин лично написал приказ: «Объявить благодарность с занесением в трудовую книжку главному врачу-хирургу рудничной больницы Новинской Р.Е. за спасение жизни бригадира бутчиков Чалого…» На островной профконференции представители делегации грумантчан выдвинули ее кандидатуру в ревизионную комиссию профкома. Конференция избрала единогласно. Новинская была рада успехам — простила и Романову тон, в котором он «позволил себе разговаривать по телефону с ней… как с чужой».
А для Романова всего этого будто и не было, нет. День и ночь он пропадал в шахте или административно-бытовом комбинате, устраивал бесконечные приемы в своем кабинетике над механическими мастерскими, домой забегал лишь затем, чтоб переменить белье или прикорнуть часок-другой между нарядами, по-прежнему избегал ее за пределами Птички, не замечал как бы и дома. И теперь…
После наряда, совещания у Батурина, он забежал домой, чтоб взять красную папку, — ехал в Кольсбей читать лекцию о революционной законности. Был, как всегда, в своей островной униформе: шерстяной свитер, грубошерстные брюки, застегивающиеся на щиколотках, лыжные ботинки, — суетился у стола, просматривая конспект лекции; как бы походя, но жадно заглатывал бутерброд с куриным паштетом.
— Саня, — сказала Новинская, стараясь придать своему голосу деловой тон, — я думаю, это не только твое личное дело — остаемся мы на Груманте или будем переезжать на Пирамиду?.. Я бы хотела, чтоб в этом у нас была ясность…
Романов захлопнул папку и, отложив бутерброд, встал из-за стола, посмотрел на часы.
— Наверное, тебе не мешало бы знать и мое мнение по этому поводу, — добавила Новинская.
Романов шагнул к вешалке — снял плащ.
— Санька! — сказала она требовательно. Он задержался у порога лишь на секунду, — не стал надевать даже плащ — закинул на плечо.
— Сделаем, Рая, — сказал так, как говорит человек, у которого времени осталось лишь на то, чтоб добежать до поезда. — Сделается, — и выбежал.
Новинская возмутилась… потом озадачилась: что «сделается»?
Стояла у окна на поселок — провожала Романова пристальным взглядом. А он был уж в плаще, шел споро, почти бежал… или делал вид, что спешит, чувствуя спиной ее взгляд.
Из административно-бытового комбината вышел Багурин. Романов набежал на него, остановился. Вместе они пошли в сторону моста через ручей Русанова. Шли не торопясь, разговаривали. Батурин держал руки в карманах дождевика, Романов махал красной папкой. У моста разошлись: Романов свернул за угол общежития — к лестнице, ведущей на вокзал кольсбеевской электрички; Батурин пошел по мосту — в сторону своего дома… на середине моста остановился, сделал неопределенный жест рукой в сторону вокзала… вошел в дом.
Новинская стукнула кулачками по крышке приемника, на который опиралась, глядя в окно.
Она помылась, надела свежее белье, надела красивое платье, полуоткрытое, туфельки «на шпильках», привезенные Романовым из Лонгиербюена.
Побывала в парикмахерской — сделала прическу.
Со стороны Баренцбурга надвигалось на Грумант широкое, во всю ширину горизонта, массивное облако. Солнце уже склонилось к тундре Богемана — освещало облако как бы в лоб: облако казалось гигантом. Снизу оно было иссиня-черное, в середине и сверху — ослепительно-белое, гигантски кучерявое. Фиорд под ним был темно-синий. Казалось, упади это облако на горы, обступившие фиорд, — сплюснет их своей тяжестью, сровняет с водой… Глядя на облако, пожалела: напрасно она не взяла с собой запасных туфель на микропорке. Но возвращаться на Птичку не захотела: дожди на острове не бывают бесконечными — приходят вдруг и уходят быстро.
В зале для репетиций Новинская играла полонез Огинского «Прощание с родиной». Повторила полонез… в третий раз начала. Кто-то сказал «Без пяти семь — сеанс начинается, пошли». Новинская огляделась. Горячими сделались щеки… Она встала, отошла к окну, прижалась ладошками к прохладным стеклам.