Среди прочего Келлс выяснил местоположение госпиталя.
Затем – данные о госпитальном медбрате Дмитрии Айзенберге.
Получил Дэвид и список других имён и фамилий. Список этот начинался с Билли Иванова, а заканчивался Игорем Долговым.
Ах да, последней включена в список находящихся на борту станции полковник Таня Лоусон.
Неожиданно за спиной Дэвида отъехала в сторону дверная панель.
Обернувшись, Келлс увидел в дверном проёме остолбеневшего русского мичмана из боцманской команды, уставившегося широко раскрытыми глазами на незнакомца, устроившего из информационного терминала месиво перепутанных, беспорядочно оборванных проводов и волоконных кабелей.
Столбняк сменился праведным гневом. Переведя ещё раз взгляд с Дэвида на вскрытый терминал и обратно, мичман побагровел и громогласно прорычал:
– Да какого чёрта?!
С переводом смысла этой фразы на английский трудностей у Дэвида не возникло.
Впрочем, слова эти стали последними, сказанными мичманом при жизни. Мгновение спустя Дэвид молниеносным движением воткнул ему пальцы в горло, сокрушая шейные позвонки и разрывая голосовые связки и артерии. Бьющееся в агонии тело Келлс осторожно опустил на пол.
«Так, ещё один труп, – сообщил сам себе Дэвид. – От этого парня тоже нужно как-то избавиться. Причём поскорее».
Бескровной и благородно-возвышенной командировка быть не обещала. Ведь если говорить по большому счёту, то к работе Дэвид ещё и не приступал, а на его счету уже два трупа.
Дмитрий Айзенберг так никогда и не узнал, насколько близок он был в ту ночь к тому, чтобы стать трупом номер три.
Спасло его чрезмерное пристрастие к выпивке.
Страдая от тоски по возлюбленному Алексу, Дмитрий после дежурства изрядно засиделся в унтер-офицерском клубе. Приятели пытались развеселить, подбодрить его, но всё впустую. Единственным лекарством от жгучей тоски оказался дешёвый синтетический коньяк, и, судя по результату, медбрат Айзенберг перебрал с дозировкой сильнодействующего снадобья.
И вот теперь, пробираясь по коридору общежития, он чувствовал себя так паршиво, что едва держался на ногах. Распахнув дверь каюты, Дмитрий остановился на пороге, покачиваясь и держась за косяк.
Не успел он сделать и шага в темноту каюты, как его желудок, полный спиртного, метнулся к горлу, намереваясь покинуть организм столь мало заботящегося о себе человека. Собрав последние силы, мичман Айзенберг отчаянным броском пересёк каюту и рухнул на колени в туалете, обняв унитаз. На собственной шкуре уяснив, что собой представляет философская категория «излишнего потребления», он провёл в маленьком помещении санузла несколько долгих и мучительных минут. Издавая омерзительные звуки, он многократно освободил желудок от «излишне потреблённого» напитка.
Вывернутый наизнанку, Дмитрий Айзенберг сумел-таки подняться с пола, с тем чтобы, вытерев физиономию рукавом, принять горизонтальное положение, а именно – замертво рухнуть на койку. Спустя полминуты каюту огласил раскатистый храп собрата, услышав который Дэвид, словно заправское привидение, выскользнул из недр стенного шкафа и бесшумно приблизился к спящему.
Дмитрий захрапел на новый лад, заставив Дэвида улыбнуться.
– Везёт тебе, ублюдок, – сказал Келлс вслух.
На всякий случай – чтобы обезопасить себя от случайностей – Дэвид при помощи инъекционного пистолета ввёл Дмитрию в вену снотворное. Если не считать крепкого, беспробудного сна в течение как минимум восьми часов, единственным эффектом этой инъекции должно было стать весьма болезненное пробуждение и мучительное ощущение похмельного синдрома.
«Не столь большая цена, – подумал Дэвид, – за то, что тебя не прихлопнули, когда ты на карачках ввалился в собственную каюту».
Выключив свет, Дэвид взялся за работу. Для начала он просканировал наиболее важные для идентификации личности параметры организма мичмана Айзенберга. Обследованы были отпечатки пальцев, радужная оболочка и разветвление оптического нерва, проанализирован состав крови и слюны. Скопировав эту информацию, Келлс мог беспрепятственно проходить через системы контроля, основанные на физико-химических параметрах человеческого тела.