Философскую беседу прервала суккуб Лукреция.
— Ужин готов. Умоляю прошествовать на кухню, дорогой хозяин.
— Опять небось чеснока из мести подсыпала? — зевнул демон.
Лукреция скривилась, прикрыв рот зелёной рукой с лягушачьими перепонками.
— Ни в коем случае!
— Ну, значит, плюнула в суп, — горько вздохнул Агарес. — Ты обидчивая — слова не скажи.
Лукреция промолчала. В Сатанграде она добавляла в еду всё, что только угодно, — толчёный мох, эссенцию гусениц, порошок рогов чёрного козла. Новообретённые подружки, искусственные суккубы, уверяли: эти смеси наверняка размягчат сердце хозяина и зажгут в нём горячую любовь. Однако хозяину хоть бы хны: он даже не насторожился, когда кинул пару посыпанных мохом сосисок адским псам, и те моментально сдохли. Хотя, разумеется, нельзя исключить, что они сделали это с любовью.
Все трое сели за обеденный стол из прозрачного стекла.
Суккуб подала дымящийся суп: судя по запаху, сдобренный изрядной порцией серы.
— Я не стану есть эту бурду. — Ангел со звоном положил ложку.
— Готовься, — ехидно сказал Аваддон, зачерпнув варево. — Она твоя суженая. Если не ошибаюсь, ты обещал ей ночь любви в случае победы над зомби. Ну и как?
— Никак, — быстро парировал ангел. — Я обещал премию тому, кто схватит божество ифритов. А оно сбежало, не так ли? Не перекладывай проблему на мои крылья. Сам вызвал демона, сам и разбирайся. Я не виноват, что Лукреция не исчезает в других реальностях.
Агарес с удовольствием надел сейчас бы брату кастрюлю с супом на голову, но… разборку лучше устроить на сытый желудок. Он проглотил ложку жидкости и восхитился: Лукреция готовила отменно, ему удалось создать прекрасного повара. Больше всего сваренный ею борщ с перцем и комочками серы напоминал кисло-острый суп, популярный в Пекине, но демон этому не удивлялся. Китайцев в Городе Солнца жило больше, чем муравьев, их пища прочно вошла в повседневный рацион — её даже именовали «солнечной едой». В Средние века китайцы толпами собирались у городских врат, будучи счастливы вкалывать с утра до ночи за чашку риса. Коренные жители их презирали за убогость, чмошность и жалобный вид. Однако, приглашая рабочих из Поднебесной, все позабыли, насколько быстро те размножаются. В результате большинство улиц обрели названия на диалекте «мандарин», дома строились в стиле хутунов — старых кварталов Пекина, — а китайский язык стал официальным наравне с русским. Аборигены сами обалдели, когда вдруг открыли глаза и осознали: при прошествии сотен лет русским остался лишь ОДИН район Города Солнца, а остальные заняли китайцы и узбеки. Националисты поначалу честно пытались бить «жёлтых захватчиков», но поскольку на одного наци наваливалось примерно сто гостей Города, драки довольно быстро прекратились. Одинокий район назвали «Русьтаун» и огородили бетонными стенами с колючей проволокой, тактично объявив «культурным достоянием». Вход туда даже для китайских чиновников разрешался лишь по электронным пропускам.
Доев суп, Агарес цапнул палочки и ловко подхватил ими рисовую лапшу.
— Вкуснятина, — похвалил он.
— Я старалась, — смущённо зазеленела Лукреция. — А мнение тех, кто раньше был с крыльями, меня не сильно волнует. Крылатые, они по жизни все полные скоты.
Аваддон считал ниже своего достоинства вступать в спор с искусственным демоном. Да, теперь у него нет крыльев, смертоносного взгляда и прочих экстраординарных фишек. Он обычный человек — и, как оказалось, быть им неприятно. Ангел Господень — как-никак элита, небрежно укажешь на людях своё звание — все разевают рот.
А тут он — никто, и звать его никак. Даже летать не умеет. Одно утешение — дорогой братец в том же никчёмном статусе. Ни самых паршивых демонов создать, ни чары навести. Город Солнца раздал всем сёстрам (или братьям, в их случае) по серьгам.
— Серы бухнуть в суп — много ума не надо, — проворчал ангел.
— Извини, святой воды не держим-с, — съязвил Агарес. — Не нравится — ходи голодным. Только ты теперь человек, и одной пищей духовной сыт не будешь.
Аваддон брезгливо отодвинул палочки.
— Хрен бы с ней, с едой, — произнёс он. — Меня беспокоит другое. Мы здесь целый месяц. Живём в стеклянном доме. Понятно ведь, где находимся. Но нас никто не пытался убить.