Каким-то внутренним чутьем обнаружив за спиной присутствие угрозы, он резко обернулся, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. Одно-временно его рука превратилась в огромный дьяdольский коготь, который он вознес над собой, собираясь поразить неприятеля магией.
Каково было его удивление, когда сзади никого не оказалось!
Никого и ничего, кроме пустого холма.
Он вновь взглянул вниз на деревню мятежников. Их спокойствие казалось невозмутимым. Мягкокожий мальчишка с моторным бесом по-прежнему сидели на корточках у общего котла и как ни в чем не бывало продолжали есть.
Если бы возникла опасность, снующие повсюду домовые вмиг подняли бы тревогу. Однако внизу царила атмосфера безмятежности и никаких видимых признаков беспокойства не наблюдалось.
«Вечно тебе что-то мерещится, Инфелиго, — подумал он. — И неудивительно: после такого утомительного путешествия может что угодно привидеться».
Тем не менее остаток пути он решил проделать в преображенном виде. И, скинув с себя распавшуюся на части одежду, сменил человеческий облик на внешность огромного, покрытого зеленой чешуей демона с горящими глазами и длинными, сверкающими клыками.
Он был действительно на редкость могущественным созданием. Ни одно смертное существо в Галактике не могло сравниться с ним по силе и ловкости В магии также ему не было равных, если не считать коллег из Совета Семи, которым он, безусловно, ни в чем не уступал. Все члены Совета Семи с одинаковой легкостью существовали как в виде демонов, так и в человеческом облике, а свое могущество черпали из неиссякаемого источника распрей и взаимной ненависти. В пищу им равно годились тысячелетнее противостояние русских и американцев, ненависть подневольных дьяволов к своим поработителям, матюки Старого Черта, ночные кошмары Билли Иванова, злоба братьев Карвазериных и даже демонофобия Тани Лоусон. Неудивительно, что Совет Семи уже тысячу лет заправлял делами в Галактике. Даже всемогущего Планетарного Демона они сумели сокрушить, зачерпнув силу в его собственной безграничной ненависти и обрушив ее на казалось бы непобедимого Демона. И если бы сейчас их тайна выплыла на поверхность, реально Совету Семи ничего бы не угрожало, ибо что может погасить тысячелетнюю ненависть?
Разумеется, сами члены Совета Семи ненавидели друг друга самой лютой, самой изощренной и чистосердечной ненавистью. Только профессионалы недоброжелательства способны на такое чувство. Дай он только слабину, ошибись на полйоты, соратники наверняка отняли бы часть его прибыли, а то и вовсе прикончили бы его на месте.
Не то чтобы дружбу, но даже обычную терпимость эта братия не признавала, о чем Инфелиго крайне сожалел. Уж он бы тогда знал, как поступать с коллегами!
Кстати, если говорить о жалости, то о ней весьма выразительно высказался другой излюбленный им талантливый мягкокожий, маркиз де Сад, — изречение, которое Инфелиго почитал за одно из важнейших руководств в жизни.
«Людские сантименты, — утверждал в далеком прошлом мягкокожий, — необоснованны, сумасбродны и неуместны. Они до неприличия ничтожны; разве могут они противостоять силе разрушительных страстей? Разве могут воспротивиться откровенной потребности?»
Иначе говоря, живи в свое удовольствие и не останавливайся ни перед чем — даже перед убийством. Что касается убийств, то члены Совета Семи совершали их часто и с удовольствием. Не чурались они и небольших войн, локальных конфликтов, пограничных инцидентов. Ненависть такое чувство, которое непрерывно требуется подогревать, а для этого нет лучшего средства, нежели обильное кровопролитие. Но мировая война, армагеддон и всеобщая гибель? Да, конечно, они вызовут пароксизм ненависти, позволив устроить небывалое пиршество, а что потом? Чем жить, если жизнь в Галактике погибнет и ненавидеть будет некому? В Совет Семи входили рачительные хозяева, привыкшие загадывать на тысячелетия вперед. Именно поэтому они всерьез взя-лись за поиски предателя, и судьба его ожидала самая незавидная.
Бирс и Сад были близки Инфелиго по духу. Вспоминая о них в трудную минуту, пожиратель ненависти обретал утерянное самообладание и уверенность в себе. На этот раз они также его не подвели, и вскоре, овладев собой, он продолжил спускаться с холма.
Во избежание неожиданностей, с которыми Инфелиго не смог бы совладать, он вытащил ятаган из ножен и обнажил клинок.
На всякий случай он заготовил заклинание, которое могло превратить саблю в самое грозное оружие, какое только сумеет нарисовать воображение.
Но не успела когтистая нога оторваться от земли, чтобы сделать первый шаг, как перед Инфелиго разверзлась черная бездонная пропасть. Снизу взметнулась огненная стрела молнии и, поразив его в грудь, отшвырнула назад.
В следующее мгновение Инфелиго обнаружил себя сидящим на земле в неловкой и смехотворной позе. Ошарашенный. Униженный.
Собрав все силы, Инфелиго попытался встать и встретиться лицом к лицу с таинственным врагом. Но странный шепот, раздавшийся над самым ухом, произнес даже не заклинание, а несколько бранных слов, и все его тело, от когтистых ног до отвратительной головы, сковал чудовищный холод.
Леденящее действие было так велико, что голубой стальной клинок ятагана побелел и прямо в руках Инфелиго разлетелся на мелкие осколки. Они осыпали землю и его колени металлическим дождем, насмешливо звеня, словно бесчисленные маленькие колокольчики.
Мерцающий красный камень во лбу погас. Стал холодным и мертвенно-черным.
Инфелиго пытался бороться. Пытался поразить противника и защитить себя заклинаниями.
Но все они отскакивали, безжалостно отброшенные невидимым щитом, холодные и обледеневшие.
Холод, пронзивший его тело до мозга костей, не позволял ему шевельнуть ни единым мускулом, какие бы отчаянные попытки он к этому ни прилагал. Он полностью окоченел, превратился в совершенно бессильное и беспомощное создание Голова у него была слегка опущена, а взгляд устремлен в одну точку: он мог видеть лишь деревню, и больше ничего.
И хотя казалось, что он уже весь превратился в лед, его захлестнула волна еще большего холода, едва он ощутил, что противник явился и находится рядом.