Из-под кожуха двигателя высунулась голова маленького моторного чертенка.
От неожиданности Дэвид чуть не вздрогнул, а чертенок заверещал:
— Приближаемся к пункту назначения, сэр! Прибываем вовремя! Вовремя, сэр!
Боже, храни Америку, вовремя!
Два безумных глаза уставились на Дэвида, чтобы удостовериться, что он расслышал доклад.
Улыбнувшись, Келлс поблагодарил старательного черта. Во всех Соединенных Штатах Галактики не было существ, испытывавших большие патриотические чувства, чем странный народец из потустороннего мира. Дэвид понимал, что такое поведение было своего рода щитом, самообманом, прикрывающим самое низкое, абсолютно бесправное положение этих существ в современной Америке. Впрочем, ничего против выражения любви к его стране со стороны презренной и жалкой нечисти Дэвид не имел. Вообще ему даже нравились многие из бесплотных существ, с которыми доводилось сталкиваться на службе или дома. В некотором роде Дэвид даже соотносил себя с ними. Другие люди частенько проклинали черные души созданий ада. Другие, но не Дэвид Келлс, который сердцем чуял, что его душа — чернее самой черной ночи и вечность в адском пламени может оказаться облегчением, если карающему огню удастся хоть чуть-чуть развеять этот мрак.
Выудив из внутреннего кармана формы походный гигиенический комплект, Дэвид занялся приведением себя в порядок перед встречей с отцом Зорзой.
Водя по подбородку депилирующей салфеткой, под корень сбривающей отросшую жесткую щетину, Келлс предавался созерцанию пейзажа сквозь прозрачный колпак, накрывающий пассажирский отсек катера. В его распоряжении оставалось еще с четверть часа. И большую часть этих драгоценных минут он собирался потратить на то, чтобы привести свои нервные клетки в состояние покоя, близкое к анабиозу.
Так он и мчался в скоростном катере, совмещая меланхолическое разглядывание проносящихся мимо красот Нью-Мексико и обтирание бесчисленными салфетками самых разных предназначений: гигиенических, очищающих, дезинфицирующих, а под конец — ароматизирующих. Он изо всех сил пытался избавиться от впечатлений последней экспедиции, которые на редкость глубоко вонзились в память и до отвращения прочно прилипли к его телу, словно холодная, густая, клейкая грязь.
Катер миновал порт Лас-Крусес, до пункта назначения осталось каких-то семьдесят пять миль. Само это место даже на самых секретных, предназначенных для очень ограниченного круга пользователей каргах обозначалось как испытательный Полигон Херонимо-Спрингс. На самом деле никакого полигона здесь и в помине не было. И ничего похожего на полигон тоже. А находилась здесь штаб-квартира корпуса «Одиссей». «Самое глубоко засекреченное и законспирированное место не только на планете, но, пожалуй, и во всех обитаемых мирах», — подумал Дэвид. За исключением штаба Церкви Меча, разумеется.
Маскироваться русские умели ничуть не хуже американцев. Дэвид, как никто, знал это и, испытав на собственной шкуре качество русской маскировки, мог с уверенностью подтвердить такое мнение. Да и в остальном недооценка противника не входила в число многочисленных недостатков и пороков Дэвида Келлса.
На мгновение он задумался, что в эти же минуты делают его враги из Церкви Меча. Скорее всего именно сейчас какой-то русский парень, один к одному похожий на Дэвида по званию, должности, почти сверхъестественным способностям, мчится на такую же встречу в такое же секретное место где-то в бескрайних просторах Новой России.
Вспрыск адреналина в кровь сработал мгновенно. Через долю секунды Дэвид ощутил, как его тело привычно завибрировало, наполняясь энергией убийства, силой, несущей смерть противнику. Быстро взяв себя в руки, он усилием воли вновь заставил себя успокоиться.
Что-что, а это Дэвид умел делать хорошо, следуя старой поговорке «Одиссеев»: «Прибереги злость и силы для боя, приятель».
Хороший совет. Правильный.
Дэвид воспользовался им и вернулся к созерцанию пейзажа.
Катер вслед за рекой пересек западные предгорья гор Сан-Андрее. За кормой остался форт Хатч, впереди маячила причальная станция Хиллсборо. Здесь река текла по плато, почти на тысячу метров выше уровня моря, и ничто не перекрывало широкий, до самого горизонта, обзор. Пустынное плато напоминало морское дно: ровная плоская поверхность, пересеченная кое-где сухими руслами рек; иногда его однообразие нарушали странной формы каменные образования — огромные валуны громоздились один на другой, выстраивая порой причудливые пирамиды и башни, угрожающе наклонившиеся и готовые в любой момент рухнуть, как сооружение из кубиков, возведенное неверной рукой малолетнего ребенка. Кусты саксаула и верблюжьей колючки шевелили на ветру ветвями, словно морские водоросли под действием течения. Созревшие семена горячий воздух уносил в пустыню.
Поездка завораживала Дэвида. Он чувствовал себя огромной хищной рыбой, акулой, которую неведомые силы с невероятной скоростью влекут сквозь безбрежный океан кристально чистой, прозрачной воды.
Из созерцательного состояния Келлса вновь вывел восторженный вопль моторного чертика:
— Приехали, сэр, приехали! Боже, храни Америку, мы прибыли точно в назначенное время!
Настроение Дэвида резко ухудшилось, когда он, повернув голову, уткнулся взглядом в высокий белый шпиль — опознавательный знак причальной станции Лас-Пальмас.
Чертовщина, а ведь и вправду приехали!
Минуту спустя Дэвид, сунув в костлявую клешню чертика несколько банкнотов на чай (немалую сумму — «на удачу»), вылез на белоснежный пластик причала и, забросив рюкзак за плечо, осмотрелся, чтобы выяснить, кто пришел встретить его.
Ответ был однозначен и прост: никто.
Вся наземная часть станции была пуста, за исключением зависшего у самой земли, в сотне метров от причала, гравилета. Тишину нарушал лишь смутный гул, доносившийся с проходящих по реке кораблей.