Дэвид почувствовал себя лучше. В его распоряжении оказалось еще несколько минут, чтобы собраться и подготовиться к встрече.
Он неспешно направился к гравилету, зная, что машина прислана именно за ним. Подойдя вплотную, Дэвид прикоснулся пальцем к сенсорной панели на борту аппарата. На миг его охватило знакомое и все равно беспокоящее чувство — осознание, что тебя просматривают насквозь. Затем послышался писклявый голос гнома-оператора: «Добро пожаловать, сэр!» Дверь гравилета гостеприимно распахнулась, впуская Дэвида в кабину. Швырнув рюкзак в дальний угол, Келлс привычным движением скользнул на место пассажира. Дверь за ним закрылась, и мгновение спустя гравилет резко и бесшумно стал набирать скорость. Машина двигалась так легко, что Дэвиду и в голову не приходило задуматься, сколько тысяч маленьких бесплотных существ, надрываясь, творили заклинания (или что они там еще делали), чтобы компенсировать силу притяжения Земли, в то время как мириады других созданий колдовали, приводя в действие бесчисленные детали и агрегаты сложного механизма гравилета.
Но сегодня он обратил на это внимание и испытал странное чувство — нечто вроде сочувствия к крошечным невольникам, сносящим рабскую долю ради удобства хозяина. Словно муравьи, подчиняющиеся передаваемым при помощи феромонов приказам, они делали то или это, одно или другое — абсолютно безотносительно к собственной воле. И вновь Келлс почувствовал необъяснимую логикой близость, родственность с этими созданиями бесплотного мира.
Дэвид перевел мысли на встречу, вернее, отсутствие таковой на причальной станции. Нет, он вовсе не был удивлен или обижен. Просто это стало еще одним доказательством, что Америка напряженно готовилась к войне. А задание, которое предстояло ему выполнить (если он, конечно, согласится взяться за дело), было, видимо, настолько секретно, что никому нельзя было доверить даже встретить его.
Кстати, только теперь Дэвид обратил внимание на еще одно знаменательное отсутствие, а именно: отсутствие привычной писклявой болтовни гнома-оператора гравилета. Эта братия отличается такой разговорчивостью и так любит развлекать людей трескотней, что порой приходится прикрикнуть на них, чтобы призвать к порядку. На этот же раз гном-оператор, произнеся лишь слова приветствия, как в рот воды набрал.
Дэвид пожалел, что у него осталось мало времени, чтобы подумать.
Гравилет стал снижать скорость столь же легко и бесшумно, как разгонялся несколько минут назад. Он обогнул вершину холма, и в окне неожиданно засверкала водная гладь — озеро Херонимо.
Проскользнув над грубой каменной набережной, гравилет полетел над водой к торчащей посреди озера огромной скале, формой напоминавшей слона. Единственным признаком того, что на скалистом острове бывали люди, был синий глаз на слоновьей голове, обведенный рубиново-красной полосой.
Штаб-квартира корпуса «Одиссей».
Когда гравилет приблизился к острову, глаз исчез, скрытый отъехавшей в сторону частью скалы. Гравилет отработанным до автоматизма виражом нырнул в черноту пещеры.
А Дэвид Келлс, сжав кулаки, простонал:
— Не готов я, будь все проклято! Не готов!
У отца Зорзы были невероятные глаза. Темные, как конспирация сицилийской мафии, глубокие, как подземелья Ватикана, — стоило им остановиться на тебе, и все твои самые потаенные секреты стремительно рвались наружу, выдавая с головой все греховные дела и постыдные мысли.
Дэвид опустил голову, избегая встречаться взглядом с этими пронзительными глазами.
— Я не хочу браться за это, святой отец, — сказал Келлс. — Пусть вызовут кого-нибудь другого.
— Начальство назвало именно тебя, Дэвид, — возразил отец Зорза низким мягким голосом.
Дэвид ничего не ответил и не оторвал взгляда от пола. Он прекрасно знал, что глаза жреца будут столь же вежливы и понимающи, как и его голос. А еще в них будет боль — смиренное принятие страданий от ран, наносимых ему грешниками, такими, как Дэвид. Зорза затянул паузу ровно настолько, чтобы Дэвид почувствовал себя неуютно. Затем жрец сказал:
— Это задание чрезвычайно важно и ответственно. Я думал, ты воспримешь его как особую честь. Только поэтому я изъявил предварительное согласие от твоего имени.
Дэвид пожал плечами.
— Мне уже было оказано немало почестей самого разного рода. Премного благодарен, — сказал он твердо, насколько мог. — А сейчас я посчитал бы высшей честью, если мне будет позволено погрузиться в сон, и чем быстрее, тем лучше.
Отец Зорза вздохнул:
— Но почему, сын мой, в тебе возникло такое сопротивление? Что мешает тебе, что беспокоит, тревожит твою душу?
Дэвид мучительно искал ответ:
— Потому что… меня беспокоит… — не закончив фразу, он замолчал, почти физически ощущая в груди тугой узел из спутавшихся воедино противоречивых чувств и мыслей.
Отчаявшись, Келлс безнадежно мотнул головой, потом прокашлялся, словно пытаясь выплюнуть этот узел, и наконец хрипло произнес:
— У меня есть право.
— Разумеется, Дэвид, — сказал жрец. — Никто не отрицает твоего права в любой миг отказаться от любого задания.
— И без каких-либо объяснений с моей стороны! — настойчиво уточнил Дэвид.
Вновь — долгое, неловкое молчание, которое опять нарушил голос отца Зорзы:
— Именно так, сын мой. Ты абсолютно прав — никаких объяснений ты давать не обязан.
Дэвид боролся с искушением бросить все, оборвать разговор на полуслове и отправиться в Зал Покоя. Он хотел одиночества, никем не нарушаемой тишины и спокойствия, и будь прокляты все задания, вместе взятые!
— Я не испугался, святой отец, — зачем-то сказал он.
— Я знаю, что ты не боишься, сын мой, — кивнул Зорза.
— И никогда ничего не боялся! — уже более уверенно и дерзко произнес Келлс.
— Никогда? — негромко переспросил жрец. Келлс покачал головой:
— Никогда и ничего! — Голос его звучал совершенно твердо и уверенно.
Келлс был натренирован и физиологически модернизирован таким образом, что мысли о боли или смерти в принципе не могли родиться в его мозгу, когда лучший из «Одиссеев» выходил на задание.
С иезуитской хитростью отец Зорза зацепил Дэвида за больное место, уколол туда, а теперь еще и повернул клинок в болезненной ране.