— Значит, никогда? Даже, когда, проходя мимо Зала Покоя, ты заглянул внутрь? — прищурив глаза, спросил он.
Дэвид скрипнул зубами. Зорза слишком хорошо знал его. Направляясь сюда, в часовню, где жрец назначил ему встречу, Дэвид действительно проходил мимо Зала Покоя. И — надо же было такому случиться — заглянул внутрь. В мягком полумраке он разглядел висящие на стенах иконоподобные голографические портреты воинов корпуса «Одиссей» — от самых юных до тех, кто стоял у истоков славной истории легендарного подразделения. И первым в этой галерее героев был портрет самого Дэвида Келлса. Он был первым «Одиссеем», о подвигах которого были сложены первые легенды.
Затем Дэвид перевел взгляд на восьмифутовые прозрачные цилиндры, в которых бурлили струи магических газов, порожденных искусно подобранными заклинаниями.
Благодаря этим потокам люди, находившиеся в сосудах, не умирали, но и не жили, пребывая в особом состоянии, которое «Одиссеи» называли сном, а чаще — Сном с большой буквы. В каждом из цилиндров обычно находилось по человеку. Пуст бывал лишь один прозрачный саркофаг. Нагие тела героев были столь безупречны, что казались статуями, изваянными гениальным скульптором древности.
Но сейчас его встретил ряд пустых саркофагов. Значит, дело и впрямь такое, что серьезнее не бывает, если весь корпус «Одиссей» разбужен по тревоге.
Взгляд Дэвида остановился на цилиндре, находившемся в самом центре галереи героев, рядом с его собственным голографическим портретом…
Дом! Единственное место во Вселенной, которое он мог назвать домом!
Первой реакцией Дэвида было сильное, почти непреодолимое желание оказаться там, в саркофаге. Он чуть не заплакал. Господи, как же хочется погрузиться в Сон! Сон! Как он нуждается в нем, в сотне лет крепкого, безмятежного Сна, в котором существуют лишь приятные видения, отгоняющие прочь кошмарные воспоминания о людях, которых он убил за свою долгую жизнь. Лишь иногда приносимые коварными призраками мучения совести прорывались сквозь плотное защитное покрывало и вносили смятение в его крепкий, как смерть, Сон.
Второй его реакцией был страх.
Что будет, если война вспыхнет в полную силу? Его ведь призовут убивать.
Убивать, убивать, снова убивать — и так долгие годы без перерыва, без какой-либо надежды на отдых и священный Сон. Все его товарищи уже разбужены и готовятся к грязной работе среди жерновов наступающей войны.
Эта мысль потрясла его до глубины души.
Дэпид вздохнул.
— Да, святой отец, — признался он, — я заглянул в Зал Покоя. И я… я испугался.
— Почему, сын мой? Было бы естественно, если бы ты обрадовался, вспомнив, какой безмятежный покой ожидает тебя, когда задание будет выполнено.
Дэвид прикусил язык. Ему хотелось огрызнуться, заявить, что, видимо, все так и было подстроено: он зайдет в зал, восхитится покоем, ужаснется перспективе лишиться его навсегда и тут же согласится пойти на задание — вновь окунуться в грязь, кровь и смерть. Еще одно (или не одно) убийство. Еще один грех на душу. Совершенно ненужный ему грех, по праву предназначавшийся душе струсившего сопляка. О чем Келлс сейчас жалел, так это о том, что он не пристрелил наложившего в штаны сукина сына.
Успев продумать все это, он заставил себя спокойно ответить:
— Я не готов к новому заданию. Я хорошо поработал, и сейчас единственное, что мне нужно, — отдых. Я уже не хочу в отпуск, мне немедленно нужен Сон.
Разбудите меня через сто лет. Не раньше. Позже — можно, но не раньше!
Это тоже входило в права Дэвида. Он мог не только отказываться от задания, ничего не объясняя, но мог также и лично назначать время и условия, при которых его следовало разбудить. Именно этим правом он собирался сейчас воспользоваться и твердо гнул свою линию, пока вдруг не совершил ошибку, добавив к уже сказанному:
— Через сто лет пусть меня разбудят, но только если война не продлится до этого времени. Если же она затянется больше чем на целый век, тогда я строжайше приказываю не будить меня до того дня, пока она не закончится.
В глазах отца Зорзы мелькнул огонек; в следующую секунду Дэвид понял, что это он сам зажег его.
— Наконец-то, сын мой. Теперь я понял, что тревожит тебя, — сказал жрец, широко улыбаясь. — Ты не находишь себе покоя из-за людей, чьи души тебе придется отправить на тот свет, если начнется война.
Дэвид ничего не сказал. Слова были излишни. Отец Зорза уже уловил суть проблем и теперь неумолимой логикой петлю за петлей распутывал в душе Келлса клубок противоречий.
— Мы ведь столько раз об этом говорили, сын мой, — вздохнул жрец. — И всякий раз я тебе повторяю: «Если ты действуешь во имя справедливого дела богом хранимой Америки, ты не можешь согрешить».
Дэвид подавил готовый сорваться с губ стон. Он и так убил слишком много людей! Так неужели…
И, словно читая его мысли, отец Зорза поспешил сказать:
— Не важно, что именно ты делаешь, сколько душ пришлось тебе освободить из плена ветхих тел. Главное — твоя душа останется чистой, как душа невинного, только что окрещенного младенца. Тебя не коснутся чужие проклятия. Твоя душа, свободная от тяжести грехов, поднимется прямо к вратам рая и предстанет пред господними очами.
— Да, святой отец, — кивнул Дэвид. — Я уже давно все понял.
На самом деле он вкладывал в свои слова совсем другой смысл.
Зорза тоже понимал это и решил выложить Келлсу еще один аргумент.
Последний в сегодняшнем споре.
— А знаешь, сын мой, что тревожит в этой ситуации меня? — спросил он. — То, что ты отказался от предложенного задания, даже не выяснив, что предстоит сделать. Поэтому я сомневаюсь, стоит ли мне пытаться переубедить тебя. Но при всем этом где-то в глубине души я чувствую, что твой отказ именно сегодня может лечь тягчайшим грехом на мою и твою души. Грехом, который не сможет ни искупить, ни выжечь даже пламя чистилища.
Дэвид вздрогнул.
— Что это за грех? — шепотом спросил он. — И как я смогу согрешить, если буду спать в Зале Покоя?
— Ты согрешишь тем, что откажешься предотвратить, остановить уже почти начавшуюся войну, сын мой, Подумай о тысячах, нет — о миллионах, миллиардах жизней, которые будут спасены тобой, — тобой! — если ты справишься с задачей. А если ты откажешься, то они обречены.