Немало он уже мог и сделать, пользуясь доступом к этим хранилищам информации.
Среди прочего Келлс выяснил местоположение госпиталя.
Затем — данные о госпитальном медбрате Дмитрии Айзенберге.
Получил Дэвид и список других имен и фамилий. Список этот начинался с Билли Иванова, а заканчивался Игорем Долговым.
Ах да, последней включена в список находящихся на борту станции полковник Таня Лоусон.
Неожиданно за спиной Дэвида отъехала в сторону дверная панель.
Обернувшись, Келлс увидел в дверном проеме остолбеневшего русского мичмана из боцманской команды, уставившегося широко раскрытыми глазами на незнакомца, устроившего из информационного терминала месиво перепутанных, беспорядочно оборванных проводов и волоконных кабелей.
Столбняк сменился праведным гневом. Переведя еще раз взгляд с Дэвида на вскрытый терминал и обратно, мичман побагровел и громогласно прорычал:
— Да какого черта?!
С переводом смысла этой фразы на английский трудностей у Дэвида не возникло Впрочем, слова эти стали последними, сказанными мичманом при жизни.
Мгновение спустя Дэвид молниеносным движением воткнул ему пальцы в горло, сокрушая шейные позвонки и разрывая голосовые связки и артерии. Бьющееся в агонии тело Келлс осторожно опустил на пол.
«Так, еще один труп, — сообщил сам себе Дэвид. — От этого парня тоже нужно как-то избавиться. Причем поскорее».
Бескровной и благородно-возвышенной командировка быть не обещала. Ведь если говорить по большому счету, то к работе Дэвид еще и не приступал, а на его счету уже два трупа.
Дмитрий Айзенберг так никогда и не узнал, насколько близок он был в ту ночь к тому, чтобы стать трупом номер три.
Спасло его чрезмерное пристрастие к выпивке.
Страдая от тоски по возлюбленному Алексу, Дмитрий после дежурства изрядно засиделся в унтер-офицерском клубе. Приятели пытались развеселить, подбодрить его, но все впустую. Единственным лекарством от жгучей тоски оказался дешевый синтетический коньяк, и, судя по результату, медбрат Айзенберг перебрал с дозировкой сильнодействующего снадобья.
И вот теперь, пробираясь по коридору общежития, он чувствовал себя так паршиво, что едва держался на ногах. Распахнув дверь каюты, Дмитрий остановился на пороге, покачиваясь и держась за косяк.
Не успел он сделать и шага в темноту каюты, как его желудок, полный спиртного, метнулся к горлу, намереваясь покинуть организм столь мало заботящегося о себе человека. Собрав последние силы, мичман Айзенберг отчаянным броском пересек каюту и рухнул на колени в туалете, обняв унитаз. На собственной шкуре уяснив, что собой представляет философская категория «излишнего потребления», он провел в маленьком помещении санузла несколько долгих и мучительных минут. Издавая омерзительные звуки, он многократно освободил желудок от «излишне потребленного» напитка.
Вывернутый наизнанку, Дмитрий Айзенберг сумел-таки подняться с пола, с тем чтобы, вытерев физиономию рукавом, принять горизонтальное положение, а именно — замертво рухнуть на койку. Спустя полминуты каюту огласил раскатистый храп собрата, услышав который Дэвид, словно заправское привидение, выскользнул из недр стенного шкафа и бесшумно приблизился к спящему.
Дмитрий захрапел на новый лад, заставив Дэвида улыбнуться.
— Везет тебе, ублюдок, — сказал Келлс вслух.
На всякий случай — чтобы обезопасить себя от случайностей — Дэвид при помощи инъекционного пистолета ввел Дмитрию в вену снотворное. Если не считать крепкого, беспробудного сна в течение как минимум восьми часов, единственным эффектом этой инъекции должно было стать весьма болезненное пробуждение и мучительное ощущение похмельного синдрома.
«Не столь большая цена, — подумал Дэвид, — за то, что тебя не прихлопнули, когда ты на карачках ввалился в собственную каюту».
Выключив свет, Дэвид взялся за работу. Для начала он просканировал наиболее важные для идентификации личности параметры организма мичмана Айзенберга. Обследованы были отпечатки пальцев, радужная оболочка и разветвление оптического нерва, проанализирован состав крови и слюны.
Скопировав эту информацию, Келлс мог беспрепятственно проходить через системы контроля, основанные на физико-химических параметрах человеческого тела.
Дмитрий захрапел громче. Дэвид усмехнулся. Если не считать храпа, то теперь он, Дэвид Келлс, — точная копия мичмана Айзенберга, по крайней мере в рамках необходимого.
Чувствуя себя воплощенным милосердием, Дэвид выскользнул из каюты, предоставив спящему Дмитрию и дальше храпеть в свое удовольствие.
Положительным эмоциям не суждено было долго господствовать в душе Келлса.
Успев сделать лишь шаг из кабины гравилифта, Дэвид Келлс почувствовал опасность.
От лифта в разные стороны расходились лучи коридоров и переходов — огромный, бурлящий жизнью организм медсанчасти космической крепости «Бородино» со всеми положенными госпиталями, лазаретами, изоляторами, клиниками и лабораториями. В этот час — условной ночи в госпитальном секторе
— пациентам предписывалось спать. Освещены были лишь полупрозрачные двери кабинетов и комнат дежурного медперсонала. Эти матовые двери отбрасывали в коридоры редкие пятна теплого желтоватого света. Судя по их количеству, госпиталь станции не был перегружен. Самих врачей нигде не было видно, лишь время от времени медсестры или санитары пересекали коридоры, чтобы выполнить назначенные пациентам процедуры.
В общем, панорама госпиталя с центральной лифтовой площадки представляла собой предельно мирное, даже тоскливое зрелище. И вдруг сквозь слой этой умиротворяющей ваты мозг Дэвида пронзило, словно стрелой, ощущение опасности.
Келлс напрягся, как собака, учуявшая запах близкой дичи. Сходство с охотничьим псом усиливалось дрожанием напряженно принюхивающихся к окружающим запахам ноздрей. Точно так же были напряжены и остальные органы чувств Дэвида. Словно огненная нить зажглась в позвоночнике, воспламеняя снопами искр нервные окончания. Взгляд Дэвида стремительно переходил с одного сектора на другой.
Более всего Келлс походил сейчас на сжатую биопружину, которой достаточно тревожного сигнала одного-единственного нейрона, чтобы сорваться с курка и перейти от ожидания к действию.