Это место — как матрица моей жизни, такой же закрытой, пугающей, проклятой. Да, проклятой. Только перед смертью мать созналась, что я ей не родная. Первенца она носила, когда ей было тридцать два, и по каким-то причинам ребенок родился мертвым. Умер еще в утробе. Это подкосило ее. И когда пришла женщина, чужая, сильно отличавшаяся от местных, со звериным уродливым лицом, предложив сделку: она берет меня вместо мертворожденного, а та женщина сделает все, чтобы она никогда ни в чем не нуждалась. На тот момент мать была уверена, что других детей у нее не будет, поэтому согласилась, не раздумывая.
Никаких денег она, естественно, не получила, женщина исчезла, а ребенок оказался калекой. Радость материнства обернулась бессонными ночами и криками младенца, корчившегося от боли, с бесконечным хождением по больницам, и еще большей нищетой, потому что весь скудный заработок уходил на лекарства. И одиночеством —больной ребенок был никому не нужен. И когда поняла, что помощи не будет и отвязаться от меня не получится, возненавидела меня всем сердцем.
Я не осуждаю, время было тяжелое. В конце концов, она не бросила меня. Когда у меня начинались приступы и мышцы сводило судорогой, ненависть ее притуплялась, она садилась у изголовья, крепко держала за руки и мычала колыбельные. Но когда появилась сестра, ей пришлось сделать выбор. Сестра была долгожданным ребенком — родная, кровиночка, та, что станет опорой в старости, и мать без сожаления вычеркнула меня из своей жизни.
С тех пор со своей болезнью я боролась одна…
А потом в ее жизни появился мужчина. Жестокий и бесчеловечный. Но ей хотелось семью, и она терпела побои и унижения, вымещая боль, обиду и не устроенность на мне — моя жизнь превратилась в ад.
До определенного момента…
К двенадцати годам церебральный паралич внезапно прошел, меня перестали мучить приступы, мышцы окрепли, даже шум в ушах притупился — я перестала его замечать. И когда в очередной раз она замахнулась поленом, я перехватила его.
Мать охнула и осела, глядя на меня с ужасом, а в отражении ее расширенных зрачков я увидела чудовище, напугавшее меня не меньше, чем ее. Огонь в моих глазах — ярко-синий, похожий на свечение звезд, искаженные яростью черты лица, красивого, но не моего. На миг мне показалось, что я увидела у себя за спиной огромные темные крылья. В тот момент я не чувствовала ни жалости, ни сострадания, и легко могла бы легко убить и ее, в которой я уже не видела близкого человека, и ненавистного отчима, пытавшегося сломать меня физически и морально, и сестру, которую любила, но отчаянно завидовала. Только мой собственный страх помог мне обуздать гнев.
Толстое березовое полено — сантиметров пятнадцать в диаметре, треснуло и переломилось в руке, как сухая спичка…
Я сломала полено!
Это была не я, это было что-то чужое, инородное, словно в меня вселился демон. Я смотрела на полено и не верила, что такое возможно.
После этого случая мать боялась меня. Я видела животный страх в ее глазах, и она сдала бы меня в детдом, если б не боялась осуждения людей еще больше. Она старалась не разговаривать со мной, не оставаться наедине, даже несмотря на то, что я много раз спасала ее от пьяного отчима.
Когда мне исполнилось четырнадцать, я уехала — поступила в училище. Мать, наконец, вздохнула свободно. Ее слова все еще звучат у меня в ушах: «Живи, но к нам не возвращайся, ты мне не дочь, мой ребенок умер!» Тогда я еще не знала, что она имеет в виду, но я помню боль, которая резанула душу, оставив в сознании незаживающую рану. Больнее мне не было никогда. Меня как будто проткнули острым ядовитым жалом, которое навсегда застряло в сердце.
Я всю жизнь боялась, что сила, дремавшая во мне, лишившая меня матери, вырвется наружу. Боялась, что однажды закроют в психушку, посадят в тюрьму, на меня объявят охоту, как на зверя. Даже в самых трудных и отчаянных ситуациях я не позволяла себе поддаться гневу. Но даже так от меня бежали, как от прокаженной: мужчины — до первой размолвки, работа — до первой ссоры, подруги — до первого предательства. Что-то навсегда осталось в моих глазах, в моей ауре от того чудовища, которое окружающие чувствовали во мне интуитивно.
И детей бог не дал, с кем я могла бы разделить одиночество, а я так мечтала! Ставила свечки всем богам, бегала по больницам, по бабкам, терпела подлецов, лишь бы сделали мне ребенка, и даже пыталась зачать непорочно. Согласна была взять сироту, но в детдоме мне отказали, потому что у меня никогда не было полной семьи.