— Есть хочешь? — спросила она у меня. Буднично. Будто не было между нами груза прожитых лет с взаимными обидами.
— Не откажемся.
— Пошли в дом, а то соседи вас увидят.
— Кто увидит-то, у тебя двухметровый забор.
— Ты моих соседей не знаешь, они все видят и слышат, — она закрыла ворота на дополнительную щеколду.
Потом мы пообедали. Я коротко описала, что увидела на планете, откуда мы ввалились к ней в дом. Она приняла это спокойно — ее это не касалось никоим образом. Она даже не стала изображать сочувствие. Потом она долго рылась в мешке с сокровищами, выбирая себе то, что ей понравиться, щедро ссудила мне деньги на такси. Достала из кладовки новенькие в упаковке электрический чайник и блендер — очень кстати, у меня техника все время ломалась и перегорала, а у нее этого добра было навалом, поскольку она заведовала отделом бытовой техники. Добавила к этому два комплекта постельного белья. Вот что-что, а шить и вязать сестра умела от бога.
Книги и золотишко переложили в баулы, тачку пришлось оставить. Потом сестра соорудила для горгульи из черного материала какой-то мусульманский балахон.
— Ты где этому научилась? — восхитилась я, увидев горгулью в новом прикиде.
— Работала у мусульманина, он одеждой для своих торговал. Притырила, на всякий случай. Только если ты, — обратилась она к горгулье, — будешь прыгать на четырех конечностях, тебе никакая одежда не поможет.
Странно, горгулья ей, очевидно, понравилась. Она вела себя с ней непринужденно, будто они были знакомы не один год.
— Умею я стоять на двух ногах, но не самая удобная поза, — оправдалась горгулья, выпрямляясь. Горб от крыльев из-под материи выпирал, но у всех есть свои недостатки.
— Все равно не представляю, как вы поедете, водитель умрет по дороге от страха.
— Не умрет, я ему внушу, что я обычный человек, — ничуть не смутилась горгулья. — С одним человеком справлюсь. И вообще, не могла иначе, в твоем сознании я тоже чуть-чуть покопалась, — призналась она сестре. — Чтобы ты от сердечного приступа копыта не откинула.
— Я догадалась, — ответила сестра. — Я тебя сначала за человека приняла. И даже сейчас мне сложно принимать тебя иначе. Я никому не скажу, что вы были здесь, — эти слова она адресовала уже мне. — Моим ни к чему знать, что ты…
— Валькирия, — подсказала я.
— Да хоть кто! Мне не нужны проблемы, у меня их хватает! Я не хочу, чтобы люди в меня пальцами тыкали. Поэтому лучше вообще больше не приезжай. За могилой матери я присмотрю. Привет от тебя передам. Даже на похороны мои не приезжай, не хочу тебя видеть. Пусть недомолвок между нами не будет.
— Ну, жить ты будешь долго и счастливо, — горгулья как будто смотрела в душу сестры.
Меня снова кольнула обида. Сестра была единственным человеком, который был у меня в этом мире, но мы с ней прожили такую разную жизнь. Она успела и дом с мужем построить, и сыновей вырастить, обзавестись кучей родственников и со стороны мужа, и теперь со стороны сыновей и их жен. Но, стиснув зубы, я молчала и слушала. Наверное, это горгулья заставила сестру высказать мне в лицо то, что она всегда думала, но сейчас между нами рвалась последняя нить, за которую я цеплялась, чтобы чувствовать себя в этом мире кому-то нужной. И мне было больно. Больно до слез.
За воротами посигналили. Подъехало такси.
— Посидим перед дорожкой, — предложила сестра, сунув мне в руки пакет с пирожками и сырниками.
— Посидели уже. Сидят, когда есть надежда вернуться, а мне тут не рады, — хмуро ответила я, торопливо подхватывая баул. Остальные два взвалила на себя горгулья. Она уже натянула на голову капюшон, закрыла лицо вуалью из черного шифона, оставив открытыми только глаза.
Наверное, это была моя последняя встреча с сестрой, а мой отъезд походил на бегство. Она стояла в воротах, так похожая на мать, которой я всю жизнь пыталась доказать свою любовь, свою привязанность и нужность, но так и не смогла. И теперь сестра поступала со мной так же. Она отказалась от меня. И потом, в машине, я дала волю слезам, предательски катившимися по щекам.