— Мессир рыцарь, о Боже, волк сильно поранил вас!
— Пустяки, прекрасная девица. Если сможешь просто промыть эту царапину, я продолжу путь уже через час!
— Как же вы его продолжите? Все дороги занесло снегом, мессир!
— Меня зовут Раймон, красавица. Здесь неподалеку маноры моей матери, побуду пока там. Скажи мне твое имя!
— Племянница, тебя часто видят в обществе мессира Раймона. Тебе стоит быть осмотрительнее! Этот молодой человек, говорят, обручен со знатной девицей. Что может связывать тебя с ним?
— Их помолвка так и не совершилась, дядя.
— В любом случае, на тебе он не женится. Вспоминай почаще, что случилось с твоей матерью, дитя мое!
Армель лишь молча улыбалась. Что могли понимать Берта и священник? Ей так чудесно с Раймоном, он истинный благородный рыцарь, и он прекраснее всех! И было видно, что она нравилась ему. Для нее стали необходимы эти встречи, эти разговоры обо всем на свете, эта улыбка, которую он дарил ей. Они уже целовались, и при воспоминании об этом сладко и тревожно замирало сердечко Армель. Это была ее тайна.
— О ужас, ужас, горе! И за что Господь карает нас, святой отец? — стонала Берта.
Голод и холод вынудили одичавших людей выйти из леса. Нападение на мирную деревню было зверски жестоким, кровавым и бессмысленным, ведь крестьяне и сами считали каждый кусочек хлеба с изрядной долей лебеды, и всем было ясно, что голода на этот раз не миновать.
Раймон со своими оруженосцами носился по округе, вылавливая убийц. И был ранен отравленной стрелой.
Раймон
Хорошо, что наступает весна. Эта зима была тяжелой. Хотя больше всего я не люблю осень. Да, ее многие не любят. Холодно, сыро, уныло, а впереди ещё зимние морозы и бескормица. Но я не люблю осень не только поэтому. Есть и другие причины. Я упорно старался не вспоминать о них, и это постепенно стало получаться. Хотя порой и вспоминается, и тогда я несколько дней брожу один, избегая людей, пока не приду в себя.
Сейчас побродить не удалось, я лежал в бреду три дня после раны, которую мне нанесли в спину эти грязные бродяги.
Армель примчалась в усадьбу и выхаживала меня. Всё-таки она славная девочка. Она, видно, думает, что только из-за этой хвори я лежу с закрытыми глазами и подолгу молчу, хотя и не сплю. Она не лезет с расспросами, что ж, умница.
Ветер и волки завывают за толстыми бревенчатыми стенами, почти как тогда. Только тогда был ноябрь, мне было пять лет, а стен никаких не было.
Я брел в темноте и тихо поскуливал от страха, как потерявшийся щенок. Совсем один. Зареветь в голос, позвать на помощь было стыдно и нельзя, это я точно знал, ведь я будущий рыцарь! Но я брел уже так долго, что в лесу успело стемнеть. А холод был такой, что пробирал до костей. Где-то ухал филин, видно, вылетел на охоту. Какое-то мелкое животное станет его добычей. А я? Меня съедят волки? Или замёрзну насмерть?
Я не мог понять, как заблудился! Ведь со мной был мой папа, самый лучший и сильный на свете! С ним я привык не страшиться ничего. И сам хотел быть храбрецом. Потому и пытался выбраться из чащи сам. Потом я стал думать, что отец непременно скоро отыщет меня. Не может быть, чтобы не отыскал! Надо только немного потерпеть. Ох, какой же я глупый! Ведь он скорее нашел бы меня, если бы услышал мой голос.
И я позвал его. Сначала совсем тихо, потом погромче. Прислушался, не откликнется ли он. Но вместо любимого голоса я, холодея от ужаса, услышал совсем иной звук. Жуткий вой волка. И тут же отозвался ещё один зверь! Я уже видел их горящие красным огнем глаза. Как же мне было спастись? Справа — волки, слева — река, лишь слегка подернутая коркой льда…
— Папа! — крикнул я ещё раз.
На этот раз услышал, как прогремели конские подковы по промерзшей земле.
Отец подхватил меня на руки. И я увидел, что он плачет.
— Прости меня, сынок, прости, — шептал он, укутывая меня своим плащом.
Я то ли заснул в тепле, то ли потерял сознание, но очнулся только на следующий день.
Я лежал в постели, в жарко натопленной комнате, и надо мной склонилась моя мама. Она была самая прекрасная на свете, ни у кого не было таких дивных каштановых волос, как у нее. Но сейчас она плакала.
Я сказал ей, что все хорошо, и я люблю ее.
Потом я снова спал. Проснувшись, не увидел никого рядом и решил пойти к моим родителям.
Они были в большом зале, только вдвоем. Между ними на столе была большая зажженная свеча. Только одна, и потому все предметы, бывшие в комнате, да и я сам, словно бы утонули в полумраке.
— Я клянусь своей жизнью, — прозвенел голос матушки, — что Раймон твой сын, и я никогда не была с другим мужчиной! Вверяю себя Божьему суду.
И поднесла руку к пламени свечи.
Она долго болела потом. И в волосах появились белые пряди.
Отец сдувал с нее пылинки, дарил драгоценности и меха, а меня, казалось, любил по-прежнему. А может, и не казалось. Но я стал другим с того дня, как он бросил меня в лесу. Конечно, я должен был простить его, но дети ведь жестоки… И позднюю осень я с тех пор не люблю.