Буквы в письме как спятивший табун. То все врозь, то так сцеплены лбами, рогами, что не разорвать. И все крупно, крупно, не письмо, а наскальная живопись.
Почему она, Ольга, не знала, не ведала ничего про родительский мир? Это ее личное свойство – или так у всех и родительская жизнь воспринимается детьми только с точки зрения твоей, собственной? Она как бы прикладная, она не сама по себе. Разве ее Маньку интересуют ее, Ольгины, дела? Ее вот эти самые мысли врасплох, ее смятение, все то, что, собственно, и составляет ее, Ольгу? А что ее составляет?
Когда она потом начала этот разговор со мной, мне хотелось послать ее к черту. Мне давно была в тягость ее манера предлагать мне обстоятельства своей жизни, небрежно сбрасывая со счетов меня саму с моими обстоятельствами. То мое давнее любопытство к ней как к некой диковинке (по сравнению с собой) закончилось уже много лет тому. Осталось только удивление этой беспардонностью перед моей закрытой дверью. Вот она вошла. Вот села, закинув красивую ногу, в самой что ни на есть эстетически рекомендованной позе. Вот она смотрит на меня ловко подкрашенными глазами, отмечая и мой затрапезный вид, и непорядок на моем письменном столе, а значит, я только что из-за него, и пыль на моем «антиквариате» семидесятых годов, зеркально полированном, а потому так разоблачающем его хозяйку, не удосужившуюся взять тряпку, и прочее, и прочее… Я давно знаю этот ее цепкий взгляд налетчицы, которой в секунду надо вычленить главное и самое ценное. Выясняется – самое ценное в моем доме я сама. И она останавливает свой взгляд на мне. Я выше моего дээспэшного барахла. Во мне хотя бы кровь.
В три нитки идет вязь ее рассказа. Престарелый господин из Франции. Некоторая обнаруженная изысканность в ее происхождении. (Дворяне, расстрелы, учительницы музыки и горбунья, как известно, горбун – к счастью.) И тема возможной жизни в стране, где на голову не может случиться любой «бабах».
– Чего ты боишься? – спросила я. – Потерять цацки, цену которых у нас все равно никто еще понимать не научился? У тебя же, по большому счету, ничего нет. Ни дачи, ни машины. У тебя есть день на завтрашний и послезавтрашний день, а на три дня вперед у нас лучше вообще не думать…
– Вот! Вот! – радостно ответила она. – Я про то же. Я смотаюсь к этому престарелому.
– А Илья?
Так случалось не раз, что я застревала на уровне Ольгиных позапрошлых мужчин, а Илья для меня был вообще вчерашний.
– Несчитово, – ответила Ольга. – То есть я еще не знаю точно. Может, он из командировок не вылезает. Но что стоит в наше время слетать в Париж? Я даже не так сделаю. Я еще заеду в Варшаву, надо с ними завязывать… А потом… Красиво так… Наведаюсь к «жениху»… Ты как считаешь, идет мне этот оттенок волос или лучше носить свои?
Смешно меня спрашивать. Скажи я ей, что мне нравились ее настоящие волосы густого каштанового цвета, то куда девать последний десяток лет, когда она каждый раз была разная, и мне это тоже нравилось, и много раз я была сама почти готова на нечто большее, чем простое подкрашивание седины, но в последнюю минуту пугалась каких-то странных, в сущности, иррациональных вещей… Не уйдет ли с цветом волос что-то необычайно важное, чего я не замечаю имея и могу осознать только утратив? Я мастерица усложнять вещи простые. Я выгибаю стенки рисованных мной квадратов, но меня тут же раздражают и получающиеся многоугольники. Я вытягиваю их до круга и корчусь от отвращения. Мое любимое тело (или не тело?) – лента М o биуса, самое странное из простейших творений и самое простое из странных. Но поди ж ты! Какой захлеб от путешествия по ленте без верха и низа.
Это не к тому, что на простой вопрос о том, как выкрасить волосы, я нагромождаю нечто совсем другое: ты мне про чепуху, а я тебе про ленту М o биуса. Хотя да, так именно и получается. Я противопоставляю. Я защищаю несчастным М o биусом право на незыблемость жизни со старой мебелью и полным отсутствием необходимости искать жениха в Париже. В этот злосчастный день у меня не хватило ума не противопоставлять и сравнивать, а просто, выслушав, понять Ольгу – или не понять, но хотя бы сделать вид. Что бы стоило мне сказать: «Ты хороша в легкой рыжине…» Я же сказала другое:
– Дойти до брачных объявлений – ну знаешь…
– Я не дошла. Тамбулов оставил газету на подоконнике.
– У тебя был Тамбулов?
– Он просто переночевал, хотя поползновения были… Именно с этого все и пошло. Понимаешь, хочу мужчину навсегда… А мне все попадаются какие-то недотыкомки…
– Это Тамбулов? Членкор? Это Илья? Международник? Просто у них терпеливые бабы… Они прошли с ними путь от начала…
– А я что? Не прошла путь с Кулибиным?.. Его сократили за ненадобностью… И это я ему и его бабе помогала с квартирой… Заслужила я Париж или нет?
Она смеялась мне в лицо, но в глубине ее глаз стыла то ли боль, то ли обида, то ли на меня, то ли на Кулибина.
И я не любила ее в этот момент. Она меня раздражала.
Как потом выяснилось, чемодан с уголочками для легко путешествующей леди она купила, выйдя от меня.
Садовник Базиль
Красивыми буквами Ванда написала ей французский адрес. Уже своим почерком и нашими буквами Ольга изобразила несколько первых фраз. «А потом – как будет…» Было ощущение легкой тревоги, но и легкой радости тоже. Обратный билет у нее в кармане, деньги есть, если претендент не захочет почему-либо принять даму с порога, она засмеется и уедет на первом же такси. В конце концов, каждая авантюра должна подразумевать плохой конец. Она его тоже подразумевает. Она так давно живет на этом свете.
И все шло как по писаному. Она вышла возле решетчатых ворот с пуговкой звонка. Она позвонила.
И ей открыли.
Сверяясь с бумажкой, она произнесла эту фразу, которая объясняла, кто она и зачем.
– Адрес правилен, – ответил ей, как она думала – Боже мой! – дворецкий или там слуга в босоножках на босу ногу и в старых, но хорошего качества джинсах. – Но ведь не было уговора приезжать без объявления войны? Или?
Тут надо сказать, что русский, с хрипотцой, голос в момент готовности Ольги к французской речи вдруг оказался ей непонятен: она как бы не узнала его на слух.
– Заходите! – сказал этот предположительный слуга, говорящий на странном, почему-то знакомом языке.
По тропинке, которой они шли, чемодан-люкс на колесиках не катился. Но идущий впереди мужчина никакого не то что интереса помочь, а, казалось, даже крупиц знания, что так полагается, не имел. Именно в этот момент – момент волочения чемодана – произошло сложение кубиков в узор.
Значит, она ехала-переехала несколько границ с бумажкой французской речи, а попала на тропу, где впереди идет совершенно русское мурло, она тащит за ним свои вещи, дом же остается резко справа, а ее вводят в эдакий плосковерхий сарай, на дверях которого висит забубенная занавеска-кольчужка, пятьдесят тысяч рублей на любом московском базаре, еще и скинут тысчонок пять, если проявить интерес к лежалому товару.
В домике было вполне опрятно, работал маленький телевизор, на столе стояла чашка с недопитым кофе.
– Объясняю, – сказал мужчина, сев за стол и выпив одним глотком кофе. – Я садовник. Зовут Василий Иванович. По-тутошнему – Базиль. Беженец. Живу на птичьих правах. Хозяин мой… О Господи! Его нету сейчас дома, он гостит в Испании у сестры. И вообще, он никого не ждет… Это моя дурная затея с объявлением. Я ни на что не рассчитывал, просто раскинул большую сеть на случай… Вы просто свалились первая. Он дал мне отпускные, но, так сказать, наоборот… Это он как бы в отпуске, а мне дополнительные деньги за присмотр. Я пустил эти деньги на объявления, где объяснял, на что гожусь… Могу заниматься физкультурой со слабенькими детьми, я сам из спортсменов. Могу сторожить загородные дома, могу жениться на женщине с крупным физическим недостатком, условно – карлице, могу не жениться, а так… Мой хозяин – старик хороший и вполне сохранный. Он давно взял в голову все продать и уехать к сестре, а я ему пустил вошь в голову, что ему надо жениться на русской, которая умеет быть благодарной и до смерти его будет кормить грудью. Он не знает русского языка, но вот это понял – кормление грудью. Он из «Нормандии – Неман», слышали такое? Ну и его в войну кто-то хорошо грудью покормил. Ее звали Лиза. Я ему сказал: «Этих Лиз в России…» Он так смеялся и, уезжая, сказал: «Большая русская грудь может победить испанский интерес. Если, конечно, хороший род»… Та его Лиза была дочерью врача и играла на пианино пальчиком. Ну вот я и «запустил дурочку». И вы тут как тут… Больше никаких предложений на мои объявления не было. Мне тут надо закрепиться. У меня в России сын маленький остался. Ему пока от меня как от козла молока. Но главное – его надо спасти от русской армии. Конечно, я идиот, что говорю вам всю правду… Но это всегда дешевле, чем вранье. Вы на что клюнули? Нет, он, конечно, славный старик, хороший дом и все такое. Дом, правда, закрыт и поставлен на охрану, он мне не до конца доверяет, что нормально, я считаю… Но есть лаз – старик понятия о нем не имеет – через бывший винный погреб, я могу вам предложить экскурсию, чтоб не считалось, что даром съездили.