- Я даю вам три дня, чтобы предоставить доказательства вашего утверждения. Если вам это не удастся, вас расстреляют вместе с несколькими жителями города, теми, кто захочет поручиться за вас.
Комиссар принял предложение коменданта. Он обсудил его со своим приятелем - владельцем такси, не имея понятия, что тот входит в подпольную организацию. Владелец такси согласился помочь. Прошло два дня. На третий день комиссар смог предъявить неоспоримые доказательства своего предположения.
- Вполне может быть, что из-за этого дела я еще не имел никаких проблем с Гестапо, - сказал мне таксист. - Оно дало мне первоклассное алиби. Дело вот в чем. Фрицы наверняка думают, что ни один подпольщик никогда не пошел бы на такой риск. Но тогда я совсем не думал об этом и сорок восемь часов у меня болел живот, могу вам сказать.
Жене таксиста за тридцать. Она выглядит молодо, любезно и по-матерински. Она ненавидит немцев с какой-то нечеловеческой невинностью. Бывает только один хороший немец, - говорит она мягко, - это мертвый немец.
Однажды вечером, проводя разведку вблизи немецкого лагеря, жена таксиста порезала ногу колючей проволокой. Она перевязала рану платком, который сразу же пропитался кровью, и пошла на ближайшую станцию. В поезде она сидела рядом с немецким солдатом. Солдат увидел окровавленный платок. У него была чувствительная душа. Он настоял заменить этот платок своим полевым бинтом. - Пока он перебинтовывал мою ногу, - рассказывала жена таксиста, - я смотрела на заднюю часть его шеи. Какое прекрасное место, чтобы всадить нож. Но мне все-таки нужно было что-то сделать с ним. И я стащила его фонарь. Вот он. Мы пользуемся им для сигналов.
* * *
Кузнец-браконьер представился мне как Жозеф Пиош; не знаю, настоящее это его имя или нет. Лицо его терракотового цвета. Маленькие смешливые глаза. Губы человека, любящего хорошую еду и девочек. За этой простотой скрывается один из самых сообразительных и решительных людей. Он не любит рассказывать о своих приключениях. Но среди его товарищей они знамениты. Таксист упросил его рассказать о некоторых.
Жозеф Пиош, прекрасный радист, установил передатчик в арендованном маленьком домике на краю поля. Через некоторое время район стал очень небезопасным. Машины с радиопеленгаторами кружили в окрестностях. Необходимо было перевезти передатчик в другое место, но в последний день Пиошу нужно было отправить двадцать две очень важные радиограммы. Передача двадцати двух радиограмм требует много времени, если тебя окружают пеленгаторы. Пиош забаррикадировался в доме вместе с двумя хорошо вооруженными сыновьями. Он приказал им держать оборону, пока не будут отправлены все сообщения.
После этого он на очень короткое время приехал в Париж. Когда он сошел на Лионском вокзале, чтобы привезти несколько поддельных печатей и штампов одному товарищу, его задержали несколько людей Дорио, работавших на немцев. Они затолкали его в машину и повезли в Фресне. Пиош закурил свою трубку. Ты точно куришь сейчас в последний раз в жизни, - сказал один из сопровождавших его громил. Пиош курил много и быстро. И каждый раз, засовывая руку в кисет с табаком, он незаметно вытаскивал печать или штамп и засовывал их между подушками сидения. Потом он сказал:
- Если уж мне придется скоро умереть, я хотел бы полакомиться цыпленком, он лежит в моем вещевом мешке. Он съел крылышко, съел ножку, и одновременно запихнул в оставшийся от цыпленка обглоданный скелет печати и штампы, а затем выбросил все через окно. Когда его привезли в Фресне, у него не нашли ничего подозрительного. Несмотря на это, они трижды приводили его к расстрельной стене, надеясь заставить признаться. Он плакал, доказывая свою невиновность. В конце концов, его отпустили. Самым забавным во всем этом деле Жозеф Пиош считал свою встречу в Фресне с землевладельцем, который однажды засадил его в тюрьму за браконьерство в его владениях. Теперь они стали хорошими друзьями. Землевладельца потом расстреляли.
* * *
Благодаря этим историям мы без скуки дождались темноты. Мы вышли в нужный район. В этот раз летчик увидел сигналы. Самолет приземлился точно в условленном месте. Британские летчики, выполняющие такие здания - мастера высочайшего уровня. Но самолет оказался слишком тяжелым для такой влажной почвы.
Он настолько глубоко зарылся в болото, что никакие совместные усилия экипажа, пассажиров, которых он привез, и нас не смогли освободить его. Тогда английский летчик с внушающим уважение доверием предложил:
- Мы должны попросить помощи у соседней деревни. - Пойдем со мной и поговорим с ее мэром, - сказал ему Жозеф Пиош, - потому что если я пойду один, он может мне не поверить.
Они пошли вместе и разбудили мэра, который привел с собой всех мужчин поселка.
Они вытащили самолет.
* * *
Лемаск отдохнул только неделю после побега и вернулся к работе. Его снова арестовали.
К счастью в этот момент он все еще в руках французской полиции. Матильда пообещала мне вытащить его из тюрьмы. Но в любом случае, так как Лемаск знает, где я живу, я сменю адрес.
* * *
Маленький дом, принадлежащий чиновнику на пенсии, на околице деревни. Его арендовал Х., наш старый друг, который тоже прячется под чужим именем.
Его жену депортировали в Германию. Их сын, десятилетний мальчик, остался с ним.
Вечером за ужином я, естественно, назвал Х. его настоящим именем, и он, естественно, ответил. Малыш толкнул Х. локтем и прошептал:
- Папа, наша фамилия - Дюваль.
* * *
Матильда с волосами, выкрашенными хной, обильным гримом и подушкой под платьем выдала себя за беременную сожительницу Лемаска. Ей разрешили навестить его в тюрьме.
Побег Лемаска кажется достаточно простым благодаря сообщникам внутри тюрьмы, если удастся избавиться от довольно сомнительного типа - сокамерника Лемаска. Для этого Матильда засунула в карман Лемаска маленький пузырек. Лемаск отказался отравить человека, который, по всей вероятности, шпион.
* * *
Матильда передала Лемаску немного хлороформа. Но он отказался воспользоваться им, боясь, что даст слишком большую дозу. А время поджимает. Гестапо собирается потребовать выдачи Лемаска. Я думаю, он все еще помнит Поля Дуна.
* * *
Этим утром, в воскресенье, я сильно испугался. Немецкая военная машина остановилась напротив нашего дома, и из нее вышел комендант. Я стоял у окна. (Я провожу большую часть дня на этом посту, так как не могу выйти из дому). И хотя меня скрывала занавеска, я на минутку сделал шаг назад.
Сын Х., игравший в комнате, взглянул на улицу. - Ничего страшного, сказал он мне. - Комендант этого района каждое воскресенье заходит в бистро на углу. Он считает, что тут самый лучший коньяк в регионе. Если вы хоть немного посмотрите, вы хорошо посмеетесь. Давайте пошпионим вместе. У мальчишки было скрытное выражение лица.
Я увидел, как комендант вышел во двор кафе и повалился в кучу навоза. Это не комендант, - триумфальным тоном рассказал мне мальчик. - Происходит вот что. Комендант выпивает бутылку коньяка. Когда он добрый и пьяный, он требует от владельца бара поменяться с ним одеждой. А владелец бара от отвращения специально вываливает бошевский мундир в навозе. Ребенок беззвучно рассмеялся, и я сперва последовал его примеру. Но потом меня заинтересовало: не испытывает ли сам комендант ненависть к своей форме и, освободившись при помощи алкоголя, не прибегает ли он к помощи "заместителя", чтобы тот покрыл ее грязью.
* * *
Чувствительность немцев выражается порой в самых странных формах.
Молодая медсестра, которую я знал, лечила капитана СС. Он начал усердно за ней ухаживать, что приводило девушку в ярость. - Мне нравится, когда ты сердишься, - говорил эсэсовец , - от этого ты становишься еще красивее.
- Это не трудно, - ответила медсестра. - Для этого мне только нужно взглянуть на боша.
И капитан был очарован. Но частенько он говорил:
- Я хотел бы стать проповедником, чтобы слова мои обладали непреодолимой силой, и чтобы все французы были у моих ног. А ты обнимала бы мои колени.