— Входи, — Джонни крепко держит меня за руку и ведёт по коридору на кухню. Там за круглым столом сидят несколько человек, мужчины и женщины. Они все наблюдают, как один из мужчин готовит на столешнице обед. — Может, хочешь чего-нибудь поесть? Кэнди сейчас сделает.
При звуке своего имени мужчина отворачивается от плиты. Когда он улыбается, мелькают прекрасные белые зубы. Он наклоняет голову с африканскими косичками. Его кивок настолько величественный, как у короля, который приветствует гостей. А половник — это скипетр.
— Добро пожаловать, сестра. Если ты голодна, еды хватит на всех.
Хотя мой желудок урчит, я не слишком голодна. Во время приступов мне никогда не хочется есть. Но приходится. Свободную руку я помещаю на желудок. Другой рукой до сих пор владеет Джонни.
Моя одежда не изменилась. Под пальцами я разглядываю знакомую ткань. Пальто. На мне до сих пор надето пальто. Хорошо, хоть я догадалась его расстегнуть. Не удивительно, что на улице я упрела. Так вот, почему на меня все так странно смотрят.
— Можешь раздеться, — предлагает мне Джонни.
Я киваю и стягиваю с себя пальто. Феминистки могут бороться за что угодно, но Джонни — джентльмен. Он вешает пальто на крючок за дверью и снова встаёт рядом со мной. Кладёт руку мне на талию, а все присутствующие в комнате молча наблюдают.
— Это Эмм, — произносит Джонни таким тоном, будто каждый день приводит домой незнакомку. Вполне возможно, что это и так. — Это Ванда, Пауль, Эд, Беллина и Кэнди. Поприветствуйте Эмм.
Раздаётся многоголосый хор, но я стою молча. Ванду я не знаю, и её имя мне не знакомо. Но Беллина Кассиди — автор пьес. В её постановках задействована половина актёров Бродвея. Эдгар д’Онофрио был знаменитым писателем, который в конце семидесятых покончил жизнь самоубийством. Пауль — это, вероятно, Пауль Смит, фотограф, а по совместительству и сценарист, и режиссёр нескольких ранних фильмов Джонни. И Кэнди…
— Кэнди Апплгейт?
Кэнди поворачивается ко мне с улыбкой.
— Именно так.
— У тебя ресторан, — произношу я. — И кулинарное шоу на телевидении.
Раздаётся смех. Я оглядываюсь ещё раз, теперь мне ясно, что компания подобралась на редкость странная. Слизываю с губ капельки пота.
— Нет, девочка, это не я, — качает головой Кэнди и возвращается к кастрюле. Что бы он ни готовил, пахнет вкусно. — Ты, должно быть, путаешь меня с другим Кэнди.
— Нет, я говорю про тебя, — я успеваю захлопнуть рот прежде, чем ляпнуть что-то недозволенное. Приступы — это не сны, которые я иногда могу контролировать. Во время приступов мне никогда не удавалось изменить ход событий. Это означает, что они иногда страшнее кошмаров. А порой, как сейчас, например, надо просто напомнить себе, что это не реальность, и поделать с этим ничего нельзя. Я могла бы им рассказать, что знаю будущее. Но меня, вероятно, приняли бы за сумасшедшую, хотя таковой я не являюсь.
Джонни смотрит на меня испытующе.
— Дай ей поесть, Кэнди.
— Без проблем, — отвечает тот.
Вскоре на стол водружают миску с пикантным вегетарианским гуляшом, от которого исходит пар. Мы едим ароматный клейкий рис и макаем домашний хлеб в соус. Меня не надо уговаривать, взять вторую порцию. Не потому что я голодна, а потому что очень вкусно.
Все едят помногу. Звучат смех и шутки. Люди поддерживают разговор о политике, искусстве и музыке, которую я знаю по урокам истории и старым шлягерам на радио. Как бы невзначай, произносятся разные имена — Джаггер, Боуи, Леннон. Мужчины и женщины лезут пальцами в кастрюлю и едят руками. Они пускают по кругу трубку, не говоря мне о том, что в ней, и я делаю затяжку, потому что это не реальность.
Всё это время Джонни рассматривает меня. Он сидит за столом напротив. Я тоже наблюдаю за ним. Я не спрашиваю, в каком мы сейчас году, так как знаю, это всё равно не играет никакой роли.
Если судить по длине его волос, я полагаю, Джонни около двадцати четырёх лет. Таким образом, я старше его на добрых семь лет. Кажется, для него это не имеет значения.
Для меня, тоже.
Мы едим, говорим и смеёмся. Кто-то приносит гитару и начинает играть. Удивительно, но её слова мне известны. Что-то о цветах и солдатах, и где они умирают. Затем они поют: «Пафф, волшебный дракон». Я и не подозревала, что речь в этой песне идёт о марихуане.
В какой-то момент народ пересаживается. Я оказываюсь рядом с Джонни, мы сидим, касаясь друг друга бёдрами и плечами. Парень нагибается, чтобы взять кусочек хлеба от Кэнди и наполнить мой стакан тёмным красным вином, которое в настоящей жизни я бы ни за что не выпила.