— Ты же знаешь своего отца. Он говорит, что держит себя в руках, но я-то знаю, что он тайком ест гамбургеры и картошку фри.
— Может, он вёл бы себя по-другому, если бы ты ему иногда пекла печенье, — мы обе захихикали, так как знали, что мой папа никогда бы не променял гамбургер и картошку фри на печенье, каким бы вкусным оно не было.
— А, вот, нашла, — в мамином голосе сквозило торжество. — Его засунули в поваренную книгу, которую тётя Мин пару лет назад подарила мне на Рождество.
— Какой рецепт? Без масла?
— Да.
— Мам, ты нарочно засунула рецепт шоколадного печенья в поваренную книгу?
— Нет, — произнесла мама таким тоном, будто мой вопрос являлся признаком глупости, — я знала, что никогда не буду там его искать.
Мы опять рассмеялись. Меня охватила лёгкая ностальгия. Сколько же я провела вечеров, выпекая вместе с мамой печенье или раскатывая тесто для фруктовых пирогов или тартов (Прим.: Тaрт (фр. tarte) — типичный для французской кухни открытый пирог из особого песочного теста, замешиваемого, как правило, без добавления соли или сахара. Может быть десертным или основным блюдом). Моя мама — великолепный кондитер, и многому меня научила, но самостоятельно пекла я редко. Теперь всё в прошлом, и мне не хватало мамы.
— Эмм, у тебя нет насморка? Или, Боже сохрани, гриппа? Тебе надо… как называется эта штука, о которой мне рассказывала кузина? Что-то осциллирующее или как-то так.
Она имела в виду «Осциллиум», лекарство от гриппа.
— У меня всё в порядке. Как там, насчёт рецепта?
Ответа не последовало, и я опять замолчала. Мама всегда опасалась худшего. Если у неё был лишь намёк на подозрение, что со мной что-то не так, она вцеплялась, как щенок в штанину.
— У тебя всё есть?
— Да.
— Масло? — недоверчиво поинтересовалась мама. — Яйца?
— Да, мама.
— Ты, Эммилин, ведь знаешь, что без масла и яиц печенье не пекут.
И всё потому, что я разок попробовала…
— Ты будешь мне напоминать об этом до старости?
— Естественно, — в её голосе звучали нежность и любовь.
Я засопела, но вовремя успела прикрыть микрофон рукой, чтобы мама не услышала. Не надо, чтобы она обо мне беспокоилась. Но, с другой стороны, не хотелось, чтобы и не беспокоилась.
Мама изложила мне рецепт во всех подробностях, рассказывая попутно семейные и соседские сплетни. Её соседей, а не моих. И перечислила моих бывших одноклассников, кого видела. За эти годы я не перебросилась с ними ни словом.
— С моими школьными друзьями ты проводишь больше времени, чем я, — произнесла я, выкладывая на противень последнее печенье. Засунула его в свою, до ужаса чистую, духовку. И облизала ложку.
— Ты заболеешь сальмонеллёзом, — предостерегла меня мама.
— Но, ты ж меня не видишь.
— Я тебя знаю, Эммелин. Я твоя мама. О, мне надо бежать! Начинается сериал. Пока, Эмм. Я люблю тебя.
Она положила трубку прежде, чем я успела спросить, о каком сериале шла речь. Я, в самом деле, не имела понятия, что ещё раз доказывало, как она изменилась с момента моего отъезда. «Ну, и ладушки», — подумала я, положила трубку, и выставила таймер на духовке. Последние месяцы до принятия решения о работе в Гаррисберге и переезде сюда я провела в кошмаре.
Большинство матерей и дочерей, которых я знала, разрешали между собой обычные ссоры и дрязги. Дочери вырастали. Шли в колледж. Отправлялись в путь. Становились женщинами. Я стала женщиной под бдительным взором мамы. Она положила на меня все силы, и я знала, что выбирать мне не приходится.
Целый год у меня не было приступов. Когда мой лечащий врач снова разрешил мне водить машину, мамино беспокойство не уменьшилось, а, наоборот, возросло. Я не могла её в этом упрекать и понимала, почему она так нервничала. Мой мозг, безусловно, пострадал от удара. Его нельзя исцелить до конца, можно лишь немного подлечить. Маме не оставалось ничего другого, как держать кулаки и молиться.
Получив работу в Гаррисберге, я ещё какое-то время не переезжала в новый дом, но жизнь с родителями оказалась невыносимой. Подавляющая забота моей матери чуть не свела меня с ума. Мы ссорились намного чаще, чем во времена моей юности. Скандалы происходили несколько раз за вечер, я шла спать, клокоча от ярости, а утром просыпалась обозлённая. Уверена, что и с мамой происходило то же самое. Она боялась отпустить меня, а я опасалась, что никогда не смогу самостоятельно встать на ноги. Сейчас у меня был свой дом. Я смогла купить его потому, что, в отличие от своих друзей, много лет не влезала в аренду. И порой у меня появлялось желание позвонить маме и выразить своё сожаление, что я так резко реагировала на её заботу.