Лильке давно казалось: да все время, сколько она себя помнит, что Ирина Андреевна наблюдает за ней, но теперь поняла — неспроста. Прежде это не тревожило, а грело — вот она какая, мать подруги любит ее почти так, как дочь.
Позднее, когда она ловила на себе пристальные взгляды Ирины Андреевны, начинала испытывать тревогу: почему она следит за ней?
Но теперь, когда узнала, какой силой обладает эта женщина, насторожилась. А нет ли особенной причины в постоянном интересе к ней Карцевой? Лилька, как зверек, подсознательно чувствовала что-то…
Какую-то тайну или… вину? С годами Лилька заметила интересную особенность — чувство вины делает любовь более сильной. Оно подогревает ее.
Одна за другой перед глазами возникали сценки из прошлого, обыденные на первый взгляд. И невзначай сказанные слова.
Она снова увидела Евгению Тимофеевну, бабушку подруги, которая говорила Лилькиной матери, собравшейся в санаторий:
— Марина, есть правила, которые стоит запомнить, — хрипела профессор Березина. Она курила, причем папиросы «Беломор». — Чтобы быть элегантной, а значит, соблазнительной женщиной, причем не для абы кого, а для настоящих мужчин, надо знать кое-что вечное.
— Что, Евгения Тимофеевна? — почтительно спрашивала Марина. Лилька помнит тогдашнее ситцевое платье матери в цветочек. Розоватый фон — из головок клевера. Местами они выцвели, но мать не выбрасывала его на тряпки — дырок-то нет!
— Ты берешь с собой брюки? — интересовалась Евгения Тимофеевна.
— Беру. В Крыму собираюсь погулять, может, вес сброшу, — говорила Марина.
— К брюкам у тебя есть туфли на плоской подошве?
— Есть, но я хотела взять на каблуках. На них повыше буду…
— Слушай, что я тебе говорю. Чем уже брюки, тем ровнее подошва.
— Поняла, — кивала Лилькина мать.
— Отлично. Ты берешь каблуки, это твое право. Но запомни, чем короче юбка, тем ниже каблук. — Евгения Тимофеевна окинула взглядом ее платье. — Оно короткое для таких босоножек.
— Снова поняла, — быстро согласилась Марина.
— Туфли и колготки должны быть одного тона. А сами туфли — темнее платья, не светлее. — Марина кивала. — И последнее, — Евгения Тимофеевна затянулась папиросой. — Лучше купить одну пару хороших туфель, чем три пары плохих.
В этом месте, вспомнилось Лильке, мать засмеялась.
— Евгения Тимофеевна, а если тебе надо и в дождь, и в пыль, и в пир, и в мир?
— Заработай, душа моя. Приди и скажи: Евгения Тимофеевна, не почистить ли клетки?
Марина продолжала смеяться:
— Скажете тоже!
— А ты нос не вороти. Если не можешь заработать другим местом, работай руками.
Они смеялись обе.
— Я имею в виду — головой, душа моя. Никаких гнусных намеков я себе не позволяю…
Оказывается, Лилька запомнила все — смех матери, голос бабушки Евгении, слова. На самом деле, убедилась она, массивные туфли делают ноги полнее и зрительно укорачивают тело. Она научилась выбирать самую лучшую обувь. Все остальные заповеди для настоящих женщин держала в голове и обещала себе выполнять постепенно. Но Лилька усвоила главную заповедь Евгении Тимофеевны: если нужны деньги — заработай тем, чем можешь.
Интересно, матери заплатили за то, что она проверила на себе приманку? Или она, Лилька, считается главной наградой?
Она отошла от стола в самый дальний угол комнаты.
— Награда? Допустим, — бормотала она. — Награда для матери.
Но матери нет, она прожила свою жизнь, скорее всего, довольная собой. Она гордилась Лилькой — такая красивая девочка. Собой — тоже. Если у некрасивой женщины красавица дочь, значит, мужчина, биологический отец, оказался хорош собой и нашел в ней нечто, чего не мог найти в других?
А какова радость от этой награды ей? Да, она эффектная молодая женщина, а дальше что? Всю жизнь сидеть в этом зоопарке? Ради чего? Все будет принадлежать Евгении. Единственное, что остается ей, Лильке, — до конца дней работать на нее и ее детей. Которых родит Евгения. Не важно, с кем.
Лилька почувствовала себя измочаленной, как ватное одеяло, которое лет двадцать назад ее собственная бабушка колотила деревянным вальком на реке то по красной стороне, то по желтой. Она запомнила ту сцену — ей казалось, что одеялу больно.
Лилька расцепила руки, она тяжело дышала. Когда перед глазами возникала красная сторона — ярость вспыхивала и обжигала живот, будто влитая в желудок вода вскипала. А когда перед глазами появлялась желтая, злость отпускала. Разум говорил: подумай, ты можешь получить свое, ты — результат научного опыта.
Лилька наконец вернулась к столу, собрала бумажки, сложила обратно в конверт. Коробку завязала шпагатом, но убрала не на антресоли, а в комод. Закрыла ящик ключом. А ключ — куда спрятать ключ? Она огляделась, потом вышла на кухню. Холодильник показался ей больше всего похожим на камеру хранения. Она открыла дверцу, засунула ключ в поддон под морозилкой.