— Есть ли у него название?
— Названий много или нет вовсе, зависит от того, где вы находитесь. Во всем мире его зовут «мокка», хотя, как вы заметили, он совершенно не похож на сорта «мокка» из моей страны. Он поступает из Харара тем самым невольничьим путем, по которому двинемся и мы. — Он заметил мой удивленный взгляд. — Вы не знали? Ну да, путь, по которому мы двинемся через пустыню, как раз тот самый, по которому веками перевозили невольников. Это, не только кофе, и есть источник процветания Харара, и в том причина, почему здесь не всегда желательно привлекать внимание посторонних. Между тем обе торговли — кофе и рабами — еще и иными узами связаны между собой.
На мгновение он умолкает. Зерна в жаровне с шипением жарятся. Девушка помешивает их деревянной ложкой: ритмичным, как в каком-то ритуале, движением. Ее пальцы тонки и длинны; тыльная сторона руки темна, почти черна, в то время как ладони и кончики пальцев светлы, почти как у европейцев.
— Чем же? — спрашиваю я.
— Чтобы не заснуть во время ночных передвижений, невольники жевали слегка промасленные зерна кустарника каффа. В местностях с более умеренным климатом эти зерна порой выбрасывали — кидали у дороги, когда невольники останавливались на привал. Кое-где зерна укоренялись, и там зарождались новые плантации.
— Стало быть, такие привалы оборачивались благом?
— Но только не для пленников. Именно во время этих стоянок мальчиков-рабов кастрировали. Потом зарывали по пояс в раскаленный песок, чтобы прижечь рану. Кому не везло, у кого рана нагнаивалась, тех оставляли в пустыне умирать мучительной смертью.
Несмотря на зной, меня пробрало дрожью.
— Но ведь это все в прошлом?
Бей промолчал. Зерна прожарились до, как выражаются знатоки, первого треска, пощелкивая и гремя в своей глиняной чашке. Девушка ссыпала их на тарелку. Запах усилился. Паленый деготь, пепел, тлеющий торф — но над всем этим торжествующее реет тот самый сладковато-медовый, цветочный аромат. Девушка протягивает мне тарелку, и я вдыхаю этот густой, жаркий запах.
— Отличный аромат, — говорю я ей учтиво, но ее прекрасное, утонченное лицо безучастно, как маска.
— По-моему, она меня не понимает, — говорю я, передавая тарелку Бею.
— Вот тут вы не правы, Роберт. Фикре знает семь языков, включая французский, английский, амхарский и арабский. Но она не заговорит ни на одном из них без моего позволения.
Бей подносит тарелку к носу и делает глубокий вдох.
— У-ах…
Я заглядываю в глаза девушки. На миг улавливаю в них — как бы кивок, еще что-то: будто отчаяние, призыв, немой, истовый.
Я слегка свожу брови, как бы говоря: не понимаю.
Мгновение мне кажется, она колеблется. Вот еле уловимо поводит плечами. Не могу объяснить.
Я скашиваю глаза на Бея. Почему? Из-за него?
Снова легкий, почти незаметный кивок. Да.
Девушка принимается готовить чашки, держит каждую над курящимся миро, поворачивая туда-сюда, чтобы напитались благовонием. Потом быстрыми плавными движениями толчет зерна в ступке. Высыпает кофе в серебряный кофейник и заливает кипящей водой. Вздымается пар. Пронзительно взмывает аромат: исступленно-страстный, смесь акации и пряностей, лилий и лайма.
Горлышко кофейника длинное, изогнутое, как клюв у колибри. Девушка льет кофе в чашки тонкой непрерывной струйкой. Протягивая чашку мне, чуть подается вперед, намеренно загораживая от Бея наши руки. Я чувствую, как что-то тайно протискивается мне в ладонь — маленькое, твердое. Незаметно, поднося кофе к губам, опускаю взгляд.
У меня в ладони одно единственное кофейное зернышко.
Что это значит? Пытаюсь поймать ее взгляд, но она по-прежнему на меня не глядит. Я отпиваю кофе. Да, оно так же прекрасно, как и то, что я пробовал в последний раз в Лаймхаусе, — возможно, даже лучше: на этот раз ноздри наполнены ароматами миро и розовой воды, чувства обострены зноем и благовониями. И присутствием этой девушки.
Вторая чашка неуловимо иная — кофе уже немного успел настояться; ароматы стали гуще, вкус полнее. Я слежу за ее движениями; легкий хлопок вздымается, когда она приседает на корточки. Она узкобедрая, как гепард, и ее плавные движения чем-то напоминают его бег. Она явно решила, что повела себя слишком рискованно: избегает моего взгляда, даже когда ей приходится, готовя меня к очередной чашке, обмакивать салфетку в розовую воду и освежать ею мое лицо. Но я улавливаю что-то в ее жесте — когда она проводит влажной салфеткой по моей щеке, рука на мгновение замирает.