В зале пронесся вздох изумления, смешанный с шепотом негодования. Карнет, побледнев, судорожно сглотнул, его глаза метали молнии в сторону Дей Норна. Приспешники Карнета замерли, словно каменные изваяния, боясь нарушить хрупкий момент правды.
Арон обвел взглядом собравшихся, и сталь в его глазах резанула тишину.
— Вы слышали его, — голос Арона гулко разнесся по залу. — Это не ложь, не вымысел это правда, которую он добровольно обнажил перед вами. Он предал свой народ… да, ради спасения принцессы, рискуя жизнью, единственной, что у него осталась.
Он сошел с трона, каждый шаг отдавался эхом подошёл к Дей Норну.
— Ты совершил ошибку, Дей Норн, — тихо произнес Арон, и в этих словах сквозила не злоба, а глубокое понимание. — Но ты нашел в себе силы признать её. Твое раскаяние — это свет во тьме, и я верю… я верю, что ты можешь искупить свою вину.
Арон повернулся к залу, в его взгляде была мольба.
— Я призываю вас, свидетели этой исповеди, судить Дей Норна не по закону, а по совести. Он не враг, а бэттда, чье сердце кровоточит от осознания содеянного, и он ищет путь к искуплению.
Тишина стала почти осязаемой, давила на плечи, словно груз чужих сомнений. Люди переглядывались, пытаясь взвесить каждое слово, каждое движение. Карнет попытался что-то сказать, но ком застрял в горле, не давая произнести ни звука. Арон ждал, зная, что сейчас решается не только судьба Лии но его самого. Исход этого дня определит, что принцесса принадлежит ему по праву.
И тут, собравшись с духом, Карнет выплюнул слова:
— Мы хотим услышать принцессу. Пусть она сама подтвердит свое неповиновение. Мы должны быть свидетелями её слов!
Арон бросил на него взгляд, полный испепеляющей ярости.
— Она скоро будет здесь. И вы сами убедитесь.
Тем временем, за ширмой на втором этаже, Исрай наблюдала за происходящим, ее сердце клокотало от гнева и тревоги. Союз с Ароном, казавшийся таким прочным, трещал по швам. Она не позволит, чтобы с ней обращались как с пешкой. Исрай ясно понимала: пока эта Бэттда рядом с Ароном, ее мечты о быть единственной в его разуме останутся лишь мечтами. Бэттда — это угроза, которая может посеять в сердце Арона сомнения, если они найдут общий язык.
Лию привели к порогу тронного зала, и сердце её замерло, когда она увидела огромные двери. Она ощущала опасность, исходящую из-за них, словно тёмная, невидимая аура. Всем своим существом она пыталась отстраниться от этой зловещей вибрации, но страх сковал её.
Из омута мыслей её вырвал голос Верховного Лагмуса, прозвучавший как приговор:
— Вы готовы войти в зал?
Будто у неё был выбор. Будто существовал путь назад. Но дороги назад не было. Она лишь едва заметно кивнула, сжав ладони в кулаки, пытаясь унять дрожь. Длинный плащ, наброшенный на плечи, давал лишь иллюзию защиты, слабую надежду в этом предчувствии неминуемой бури.
Исрай стиснула зубы, ощущая, как ненависть к Бэттде разгорается с новой силой. Она предвидела этот момент, знала, что рано или поздно принцесса станет препятствием на ее пути. Но видеть, как Арон проявляет милосердие к предателю, спасшему жизнь этой выскочке, было невыносимо. Она потратила годы, чтобы заслужить его доверие, чтобы стать незаменимой, а эта девчонка, едва появившись, уже ставит под угрозу все ее достижения.
Мысль о том, что Арон может поддаться влиянию Бэттды, заставила Исрай принять решение. Она больше не могла ждать. Пришло время действовать решительно и избавиться от соперницы раз и навсегда. Она понимала, что это рискованный шаг, но другого выхода не видела. Бэттда должна исчезнуть, и Исрай лично позаботится о том, чтобы это произошло.
Исрай скользнула в тень, растворяясь в лабиринте коридоров, ведущих к потайному выходу из дворца. Она знала, что у нее есть немного времени, прежде чем принцесса сможет завладеть полностью Ароном. Нужно успеть прежде чем Бэттда сможет повлиять на Арона и разрушить все ее планы. В ее глазах горел холодный, расчетливый огонь. Она не позволит какой-то девчонке встать у нее на пути к власти.
Тем временем в зале напряжение достигло предела. Арон сохранял невозмутимость.
Тяжёлые двери распахнулись, впуская Лию в царство безмолвного суда. Ослепительный свет, льющийся из высоких окон, казался не благословением, а жестоким разоблачением, высвечивающим каждый изъян, каждую секунду сомнения. В центре зала, на возвышении, восседал он – Император. В его взгляде не было ни тепла, ни сочувствия, лишь холодная, просчитывающая оценка.