Хината раскрыла глаза. Она была согласна на всё. Если бы он сейчас сказал, что завтра сделает вид, что забудет её, перечеркнет их дружбу, она бы все равно хотела остаться здесь. Он её не любил, но это было не проблемой, она взывала к его мужскому началу, к его либидо, а не к сердцу. Хината давно привыкла жить урывками. Её мать присутствовала в её жизни лишь первые семь лет, а настоящих отцовских моментов можно было набрать лишь на один месяц и то — с натяжкой. Она не была гордой Хьюгой: если ей достанутся всего пару дней или даже часов, то она все равно согласна. Как жить после, она сможет придумать позже.
Она открыла глаза и кивнула, Наруто снова улыбнулся. Он встал и кинул письма на стол, стянул футболку и бросил её туда же, сверху на письма.
— Если ты захочешь остановиться, то активируешь бьякуган. — Его голос звучал неровно, ему словно было необходимо делать паузу. Хината бы сказала, что он вдруг стал хриплым.
Идея с бьякуган была плохой, но ему нужно было понимать, когда он перейдет черту, когда она будет против того, что ему захочется сделать.
На мгновение между ними наступила тишина. Наруто замер перед кроватью, Хината — на ней. Всего мгновенье, словно он раздумывал, с чего начать. Сама девушка совершенно точно не имела понятия, как все пойдет, нет, она прекрасно, в мельчайших подробностях, знала, как все обычно проходит, но даже в её самых смелых фантазиях это не было настолько странным.
Наруто, если честно, был в оцепенении. Ему хотелось столько всего сделать, но следовало быть аккуратным и осторожным. Его одновременно разрывало от назойливого желания прикосновений и страха сделать шаг к кровати. Но наконец он собрался с духом и шагнул вперед, к её ногам.
На ней были эти сводящие его с ума чулки, а лодыжки были ещё обхвачены веревкой. Его руки обвили контур её икр, колен, он провел пальцами по веревкам на её бедрах. Узумаки громко сглотнул и забрался на кровать — так, чтобы ноги были зажаты между его.
Его пальцы коснулись обнаженного участка кожи между шортами и чулками. Молочной, практически белоснежной кожи, мягкой и нежной на ощупь. Он провел пальцами линии: вверх к шортам, вниз к чулкам, туда-обратно, вверх и вниз, а потом не выдержал и запустил пальцы под ткань шорт, очерчивая изгибы её бедра.
Было ещё слишком рано её раздевать. Он хотел насладиться, налюбоваться, натрогаться. И он был рад, что она не могла никуда уйти, веревка была как нельзя кстати. На самом деле, он не верил в себя. Как он мог остановиться, если она вдруг попросит?
Он вернул руки на ткань и поднялся, провел ими вверх, чувствуя кости таза под плотной тканью, а потом ещё выше. Ему пришлось сесть поудобнее, повыше, прямо на её мягкие бедра. Его ладони скользили по серой безрукавке, пока не оказались под грудью. Наруто сглотнул. Ему стоило посмотреть ей в лицо, увидеть, как Хината краснеет, но он хотел другого. Ему хотелось трогать — долго, смакуя каждую секунду допуска к телу. Было что-то завораживающе волшебное в том, чтобы прикасаться к чужому телу, исследовать его.
Выражение трепета на его лице было бесценно. Он смотрел на её тело, как на дар небес, и Хинате это нравилось. В ней зарождался восторг, когда он шумно сглатывал и его кадык дергался. Ощущение его рук на теле, излучающих тепло, отзывалось, затягивая тугой узёл в её животе.
Снять кофту значило сделать шаг вперед, и Наруто жаждал этого: потянуть вниз молнию, открывая себе новый простор для рук. Он взялся за собачку и посмотрел ей прямо в глаза. Это был не взгляд-вопрос, не просьба, не попытка получить разрешение, это был приговор: Наруто смотрел в белесые глаза и констатировал факт: «Я сейчас это сделаю». И он сделал.
Миллиметр за миллиметром перед ним появлялась голая кожа, потом — ложбинка между грудью, а затем и кружево, темное и легкое, без твердой чашечки. Даже во мраке комнаты он мог различить очертания её сосков под бюстгальтером. Его взгляд был прикован к вздымающейся от волнения груди, а рука все ещё тянула собачку, расстегивая молнию.
Наконец Наруто покончил с ней и отодвинул края кофты, открывая себе этот вид. Это было превосходно. Черное с белым. Кружево с кожей. Джинчурики замер, теперь это все было его. И только его. И он мог сделать что угодно.
Хината ненавидела в этой ситуации только одно: слюну, что стекала, накапливаясь в уголках губ. Кляп ей нравился, она сжимала удила с невероятной силой, справляясь с напряжением. Не будь она связана, ничего бы не вышло: она давно бы шагнула вперед, перебарывая свою прежнюю застенчивость, но этого чувства смущения у неё было ещё так много, она бы не позволила ему наслаждаться неспешностью своих действий. А сейчас она могла лишь замереть в ожидании ласки.