- Давай-давай – просили голоса.
- Читай, Саша! – просила Аня.
Александр выпрямил спину и начал читать.
II
_____
Я родился и рос в селе небольшом, с одним магазином и, дай Бог, полтора тысячами жителями. Школа у нас была только начальной - четыре класса, а в пятый я уже пошел в другом селе, покрупнее.
Новая школа казалась огромной, многолюдной, хотя на деле все было не так – детская восприимчивость. Конечно, она была много крупнее моей бывшей школы, тут учили до 9 и 11 классов, но в сравнении со школами городскими и она была ни о чем. Здесь самый большой класс составляли 15 детей, и это было ого-го!
Благодаря своей стеснительности и какой-то деревянистости я за весь пятый класс только еле как сошелся со своими новыми одноклассниками. Остального же я, кажется, не заметил за год ничего - проглядел, будто все время смотрел в пол. Тут учились мои старшие друзья, которые как-то пытались меня продвинуть, но я стеснялся, отнекивался, и в общем, мне было не до того.
На летних каникулах после 5-го класса я много времени проводил на улице со «старшиками», ведь учился уже вместе с ними в новой школе и был таким образом «достоин»; от них то я и начал слышать про какую-то Юлю, которая будто бы очень красива и будто бы учиться с нами в одной школе, но которую я, как и все прочее, за целый год не заметил.
Особенно много говорил про очаровательную девочку Дима - мой лучший друг из старших. На тот момент он уже закончил 9 классов, и ему было досадно покидать школу, пока там училась Юля, но до 11 класса он бы не остался «ни в коем случае». Мне же предстояло обучаться там еще добрых шесть лет, а потому Дима, найдя во мне своего последователя, все лето наставлял меня на путь истинный - передавал молодому поколению знание и опыт, так сказать. Наставления его, однако, всегда плавно сменялись красивой девочкой Юлей, и мой учитель забывался.
_____
В шестом классе я почувствовал себя увереннее и только тогда начал понемногу вливаться, осматриваться и запоминать: места, события, людей. Я не забыл летние поучения Димы, и потому старался держаться прямо, твердо; и конечно же я помнил, что где-то в этих стенах должна быть рядом со мной удивительной красоты девочка, о которой я знал лишь то, что она учиться теперь в 9 классе. Мне было любопытно взглянуть на нее и разобраться, как она могла заставить Диму все лето говорить о себе.
Я не знал больше о Юле ровно ничего, но на первой же «линейке», всматриваясь по очереди в каждую девятиклассницу, отыскал ее (тут я поясню: «линейки» собирались у нас в квадратном холле второго этажа, поэтому ученики размещались вдоль стен от 5-го до 11-го классов против часовой стрелки. Шестой и девятый классы, таким образом, стояли практически напротив). Я был на сто процентов уверен, что не прогадал – да я даже об этом ни раз не задумался, всё и так было очевидно.
Не знаю, что именно сыграло тут главную роль: то ли то, что Юля была, и в правду, изумительно красивой, то ли то, что про её красоту целое лето я слушал из уст влюбленного мальчика. Это не важно. Я сам влюбился в нее по уши!
Тогда, «на линейке», я не ощутил странное незнакомое чувство, начинавшее терзать меня приятно и мучительно одновременно, как некоторые описывают первую любовь, нет. Наоборот, после нескольких секунд пристального всматривания это уже был не я – сразу, моментально. Там уже стоял кто-то непонятный, больной с затуманившимся рассудком и одной мыслью в голове: «Она!» Казалось, вместе с сердцем во мне теперь билось все подряд: все органы, жилы, кровь, сама душа.
Что мог я тогда? Это была старшеклассница! Такая взрослая, выше меня почти на пол головы (а ведь я считался высоким для своего возраста), стройная, одетая так просто, но, казалось, каждая вещь на ней не могла быть заменена более подходящей – особенно та легкая кофточка мягкого, пастельного цвета. Гладкая белая кожа шеи, лица, румянец на щечках с ямочками; небольшой изящный носик, чуть-чуть вздернутый, что только украшало; голубые глаза, весело глядящие из-под длинных пышных ресниц; волосы светлые, косичками, казались такими же мягкими, как цвет кофточки… Короче, я был сражен наповал.