Дэвид уже наверняка проснулся. Самое время с ним поговорить. Мэттью спрятал письмо в карман, небрежно смял черновики и, погасив свет, вышел в коридор. Тут снова было сумрачно. Свет потушен. Значит, Дэвид точно побывал здесь. Багровый сумрак действовал на Мэттью угнетающе. Он нашарил выключатель, зажигая все ламы. Почему Дэвид не оставит их гореть? Неужели ему доставляет удовольствие бродить в темноте?
Он заглянул в гостиную, но там было пусто. Свет из окон подсвечивал матовую белизну заклеенного зеркала. Мэттью невольно задержал на нем взгляд и поспешно вышел. В столовой тоже никого не было. На столе стояли тарелки, оставленные после вчерашнего ужина. Мэттью машинально собрал их и направился в кухню. В мойке белела кофейная чашка. Мэттью потрогал оставленный на плите кофейник. Теплый. Значит, Дэвид пил кофе не так давно. Может быть, уже ушел куда-то?
Мэттью перемыл посуду, сварил еще кофе и выпил, глядя, как над городом плывут облака. Они были легче, светлее тех, что закрывали небо утром. Асфальт почернел от дождя, воздух был прозрачен и свеж. Открыв окно, Мэттью подставил лицо влажному октябрьскому ветру. Ему не хватало запаха палой листвы, которую собирают с газонов, легкой дымки костров, свежего аромата хвои от можжевельника под окнами. Скоро мистер Браун будет продавать в своей лавке пузатые тыквы. Патрик в этом году первый раз пойдет выпрашивать сладости. Какой костюм Хлоя ему сделала? Кажется, она что-то говорила об этом пару недель назад.
Мэттью стало тоскливо. Он закрыл окно, вымыл чашку и решил вернуться к себе. Есть не хотелось. Нужно чиркнуть пару строк Хлое и отправить оба письма. А к вечеру он, может быть, наконец увидит Дэвида.
Но в коридоре он заметил, что одна из дверей приоткрыта. Кажется, в спальню Дэвида. Позавтракал и снова забрался в постель? Может, ему нездоровится?
Мэттью подошел ближе и прислушался. Из комнаты не доносилось ни звука, только сильнее прежнего пахло чем-то сладковатым и терпким. Помедлив, он заглянул в щелку. В комнате было темно. Он рассмотрел лишь кресло у окна и край ковра.
Тогда Мэттью постучал. Никто не отозвался. В комнате было по-прежнему тихо.
— Дэвид? — позвал Мэттью и постучал снова. Ни звука.
Помедлив, он потянул серебристую ручку на себя. Дверь бесшумно открылась.
Спальня Дэвида была просторнее его собственной, но обставлена в том же стиле. Для оформления стен и мебели здесь использовали темные оттенки зеленого, а кровать окружал изумрудный балдахин в тон постельному белью, спускавшийся с самого потолка. Шторы на окнах были закрыты, у постели горел ночник. Воздух в комнате был тяжелый. Крепко пахло благовониями и какими-то травами — сладкий, дурманящий аромат.
— Дэвид?
Он прошел в комнату, оглядываясь. На комодах и полочках стояли экзотического вида статуэтки, шкатулки и свечи. В кресле у окна валялось несколько книг. Над постелью висело огромное полотно, написанное в том же причудливом стиле, что и остальные картины в доме. Свет ночника падал прямо на него, и Мэттью с любопытством рассматривал две бронзовые человеческие фигуры, сплетенные словно в любовном экстазе. Их окружали цветы и зеленоватый мрамор, по одной из стен струилась вода. По крайней мере, ему показалось, что он видит именно это. Хотя изображение было довольно условным.
Разглядывая картину, он подошел ближе и вдруг услышал тихий вздох.
На постели, раскинувшись, лежал Дэвид. И хотя его прикрывала шелковая простыня, Мэттью все равно мгновенно понял, что Дэвид обнажен. В свете ночника его кожа отливала бронзой, волосы рассыпались по подушке. Глаза были закрыты, лицо — расслабленно, как у спящего.
Мэттью замер. Его бросило в жар, даже голова закружилась. Он отступил на шаг, не в силах отвести взгляд от влажно поблескивающих губ. Грудь Дэвида размеренно вздымалась и опускалась, каштановая прядь, касающаяся ключиц, чуть колыхалась в такт его дыханию. Тонкие руки раскинулись по постели, как крылья. В правой Мэттью заметил маленькую резную трубку с длинным мундштуком. Сладкий запах исходил именно от нее.
Следовало немедленно уйти. Дэвид не хотел бы, чтобы его увидели в таком состоянии. Но Мэттью колебался. Трубка, кажется, еще не остыла. Крадучись, он приблизился и очень осторожно вынул ее из расслабленных пальцев. Дэвид не шевельнулся. Только вздохнул, глубоко и протяжно, словно застонал. Мэттью застыл, оглушенный собственным сердцебиением. Он не понимал наверняка, что именно происходит, но вся эта картина вызвала у него тянущее тревожное чувство под ложечкой. И в то же время — лихорадочный жар во всем теле. Ему нельзя здесь быть. Но можно ли оставить Дэвида одного?
Бесшумно положив трубку на тумбочку, Мэттью помедлил, рассматривая блаженное лицо Дэвида. Взгляд скользнул ниже, вдоль шеи, к острым ключицам, а от них — к краю изумрудной простыни. Его кожа казалась нежной, как шелк, которым он был укрыт. Мэттью даже протянул руку, чтобы коснуться ее хоть кончиком пальца. Но Дэвид вдруг снова вздохнул и приоткрыл глаза. Сейчас они напоминали два драгоценных зеленых камня с узкой точкой зрачка. Влажные, затуманенные, они смотрели словно сквозь Мэттью.
— П-простите, Дэвид, я стучал… — прошептал Мэттью, отступая к двери. — Я подумал… Дэвид?..
Тот не отозвался. Ресницы затрепетали и снова опустились.
С шумом втянув в себя густой от сладкого дыма воздух, Мэттью развернулся на пятках и выскочил из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
Он не помнил, как оказался в своей комнате. Тело сотрясала дрожь. Мэттью глубоко дышал, отдуваясь, как после бега, но сердце все никак не успокаивалось. Перед глазами, стоило зажмуриться, стоял один и тот же образ — нежная кожа под зеленым шелком, приоткрытые губы и жуткий, невидящий взгляд. Мэттью обнял себя за плечи и сделал несколько кругов по комнате. Нельзя было вот так входить в спальню Дэвида.
Виски начало ломить. Мэттью сжал их пальцами, но легче, разумеется, не стало. В голове было колко из-за бессонной ночи, мысли текли тяжело.
Он сел за стол, вынул лист бумаги. Покрутил в руках перо. Глубоко вздохнул, как перед погружением в воду, и принялся писать, быстро, не перечитывая и не останавливаясь, чтобы осмыслить написанное.
«Здравствуй, дорогая Хлоя.
Я скучаю по нашему дому. По отцу. И по тебе. Здесь все слишком чужое и странное.
Мне кажется, из-за последних событий у меня что-то помутилось в голове. Я вижу странные вещи. Те кошмары, что мучили меня в детстве, вернулись. И теперь я едва отличаю их от реальности.
Вчера вечером я видел в зеркале то, чего там быть не могло. Словно кто-то смотрел на меня из него. В комнате я был один, но видел этого другого в отражении так же ясно, как теперь — лист бумаги. Кажется, я теряю рассудок. Мне так не хватает спокойствия нашего тихого дома.
Квартира, в которой я поселился, ни капли на него не похожа. У нее больше общего с храмом тайного культа, чем с жилищем нормального человека. Но хозяин квартиры сразу показался мне очень милым. Он совсем юный, чуть старше меня. И восхитительно, нечеловечески красивый. Ты бы просто дар речи потеряла, если бы увидела. Но с ним тоже что-то не так, Хлоя. Сегодня я вошел к нему в спальню. Разумеется, я не хотел этого делать, но… Нет, это не правда. Я хотел. И просто использовал подвернувшийся повод. Мне хотелось взглянуть, что прячется за дверями. Как выглядит его собственная комната. Его убежище. Знаешь, мы говорили уже несколько раз, а я до сих пор ничего о нем не знаю. Да, это не оправдание. Как бы он ни нравился мне, нужно держать себя в руках.
Но что случилось, то случилось. Я вошел к нему в спальню…»
Мэттью замер над страницей. Перо в его пальцах слегка подрагивало. Буквы плыли перед глазами. Он снова видел смятый изумрудный шелк, свет лампы, пляшущий на обнаженных плечах. Тонкую простыню, почти не скрывающую изгибов обнаженного тела.