— Он очень крепкий. Вы слишком быстро пьете, — Дэвид осторожно коснулся руки Мэттью и забрал почти опустевший бокал. Зеленые глаза неотрывно и с большим интересом следили за его лицом. — Что вы чувствуете?
— Я чувствую… — пробормотал Мэттью. Верхняя губа словно онемела, а прижатый к ней палец показался почти горячим. Мэттью облизнулся. На языке горечь мешалась со сладостью. Очень странный и все же приятный вкус множества пряных трав. Вполне подходящий напиток для культистов. Мэттью рассмеялся:
— Чувствую себя так, словно именно это мне было нужно всю последнюю неделю.
Неужели он здесь только неделю? Кажется, прошла целая жизнь. Или просто началась? Новая жизнь, слишком отличная от той, что он вел в Провиденсе. Даже законы мироздания здесь иные. И говорящие зеркала — в порядке вещей.
— Значит, мне удалось вас порадовать? — улыбнулся Дэвид и допил абсент в два глотка.
Мэттью ответил ему широкой улыбкой.
— Снова.
— Снова? — Дэвид вскинул тонкую бровь, и Мэттью в который раз покраснел до ушей. Но не отвел взгляд.
— Кажется, вы и правда умеете получать удовольствие от жизни, — протянул он, кивнув куда-то в сторону расставленных по роялю свечей, шкафчика с выпивкой и негромко мурлыкающего граммофона.
— Я очень стараюсь, — зеленые глаза Дэвида казались куда темнее и теплее, чем прежде. То ли из-за мягкого света свечей, то ли алкоголя. Не ясно только — выпитого им самим или Мэттью?
— Хотите еще урок?
— Урок? Да.
— Тогда идите сюда, — Дэвид протянул руку, но Мэттью не сразу решил ее коснуться. Словно это могло быть ловушкой. Или шуткой. Он даже не знал, что хуже. И все же поддался. Дэвид слегка сжал его пальцы и потянул за собой, выводя на середину комнаты.
— Жизнь — это музыка, Мэтти, — шепот Дэвида почти слился с нежной мелодией с пластинки. Никакого вокала на этот раз не было, только легкий вальсовый мотив. — Давайте потанцуем.
Вторая рука легла ему на плечо, и Мэттью осталось лишь опустить свою на талию Дэвида. Они еще не сделали и шага, а голова уже кружилась. Сердце заходилось в истерическом ритме. Мэттью облизнул пересохшие губы, бросив на Дэвида быстрый взгляд. И встретил ободряющую улыбку.
— Расслабьтесь, — шепнул Дэвид. — И постарайтесь не оттоптать мне ноги.
В первые мгновения Мэттью поглядывал на пол, опасаясь наступить ботинком на его босые ступни, но быстро забыл об этом, поймав ритм. Дальше ноги двигались сами. Музыка отдавалась в теле, увлекая за собой. Было немыслимо странно танцевать в покачивающейся комнате, подчиняясь, а не ведя самому.
Они кружились медленно, но Мэттью чувствовал, что задыхается, как от бега. Дэвид вел, двигаясь легко, почти небрежно, жмурясь от удовольствия. По его губам то и дело пробегала улыбка. И, хотя между ними было достаточно расстояния, чтобы это сочла приличным даже учительница воскресной школы, Мэттью казалось, он чувствует тепло его тела. Ароматы трав, благовоний и табака, сладковатые и пряные, дурманили.
Когда мелодия закончилась, Дэвид первым отступил на шаг, продолжая держать его за руку. Мэттью зажмурился. Ему все еще казалось, что комната вращается, медленно плывет по кругу.
— Вы хорошо танцуете, — в голосе Дэвида ему почудилось удивление.
— Но ведь у меня хороший партнер.
Дэвид хмыкнул.
Они вернулись к дивану, и только усевшись, Мэттью отпустил его руку. Голова все еще кружилась.
— Налить вам воды?
— Да, пожалуйста, — Мэттью откинулся на спинку дивана. Возможно, ему не стоило пить этот изумрудный напиток. Он потер пальцами висок.
— Если вам нехорошо, я отведу вас в спальню.
— Н-нет, я в порядке. Сейчас буду… Вы играете, да? На рояле, — Мэттью кивнул в сторону инструмента. Если он будет болтать, у Дэвида не возникнет соблазна отправить его спать. Он сел ровнее.
— Совсем немного, — Дэвид поставил перед ним стакан воды и сел рядом.
— Это инструмент вашей сестры?
По лицу Дэвида промелькнула тень, но тут же исчезла. Мэттью не успел испугаться своей бестактности.
— Матери. Вся квартира — дело ее рук. Она обставила каждую комнату, — улыбка Дэвида показалась Мэттью тревожной. По крайней мере, он сам ощутил легкую тревогу, глядя в его лицо. — Она не считала себя художником, но у нее был исключительный вкус.
— Я думал… — Мэттью окинул взглядом деликатную обивку, казавшуюся совершенно новой, сверкающие лаковые столики и ковер, который вовсе не выглядел так, словно по нему ходили пятнадцать лет. — Значит, это было давно?..
— Квартиру буквально законсервировали после ее смерти. Отец до сих пор сюда не заходит. Слишком многое о ней напоминает. Это как жить на кладбище. Или в склепе, — теперь Дэвид смотрел прямо ему в лицо, и Мэттью было непросто выдержать этот взгляд. Сердце будто замерло, трепыхнувшись, пропустило удар, и снова сорвалось в быстрый тревожный ритм. Он молчал, не зная, как реагировать на эти слова.
— Мы оба любили это место, — Дэвид взял со стола портсигар и закурил, предложил сигарету Мэттью. Тот отрицательно качнул головой. Вцепившись в бокал, он сделал пару жадных глотков воды. — Старались поменьше менять в нем. У мамы почти не было фотографий, а квартира стала… памятником, который она сама себе создала. Не специально, разумеется. Она собиралась жить здесь… Она хотела, чтобы мы жили здесь. Детскую, разумеется, не было смысла сохранять, — Дэвид улыбнулся уголком рта, окутанный сизым табачным дымком. — Но очень многое осталось прежним. Прекрасные интерьеры, правда? Наследие прекрасной эпохи.
Мэттью кивнул. В интерьерах он не разбирался. Но нельзя спорить с тем, что каждая комната, каждый уголок этой огромной квартиры был обставлен с большим вкусом. С большой любовью. Он вспомнил их собственный старый дом. Отец ничего не менял в спальне, которую когда-то делил с матерью. Ее щетка для волос всегда лежала на комоде, ее бусы висели на углу зеркала. Мэттью так привык к этому, что воспринимал просто как часть обстановки. Не задумываясь над тем, как бессмысленны эти детали. Отец не желал менять цвет стен в комнате или шторы, даже когда они безнадежно выцвели. Точно так же, как он не желал менять вывески магазина или разболтанных книжных полок. Все эти годы их маленький книжный ветшал, но оставался совершенно неизменным.
========== 11. Дом ==========
В образовавшейся тишине Дэвид курил, а Мэттью медленно пил воду. Вскоре пластинка доиграла, и комнату снова наполнил тихий шорох иглы, бегущей по винилу. Никто не спешил вставать, чтобы снять ее.
— Вам нравится город, Мэттью?
— Думаю… я смогу к нему привыкнуть, — отозвался тот, помедлив. Бесшумно поставил опустевший стакан на столик. Головокружение прошло, но в теле клубился все тот же туман, делая его легким и податливым.
— Вы любили Провиденс, да? — мягко улыбнулся Дэвид. Он подогнул под себя босые пятки, и Мэттью вдруг вспомнил, что вот так, забравшись в кресло с ногами, любила сидеть Ева, когда была девчонкой.
— Любил. И сейчас люблю, — Мэттью поймал себя на том, что тоже улыбается. — Я скучаю по нему. По дому. Наверное, уже и дома никакого нет, а мне все представляется… — он вздохнул. Перед глазами встал пейзаж, такой же знакомый и привычный, как собственное лицо: высокое крыльцо, вытертые, поскрипывающие под ногами доски, стены, когда-то белые, но давно облупившиеся от дождей и ветров, свет в окнах, лужайка в желтых осенних листьях. — То есть… мне хорошо здесь, — прибавил он виновато. — По сравнению со всей этой роскошью, мы жили почти в конуре. Но я любил эту конуру. Я в ней вырос. Я вообще не собирался уезжать из Провиденса, — Мэттью вздохнул и взял сигарету из оставленного на столе портсигара.
— Скучаете по дому, которого нет, — повторил Дэвид, глядя в пространство. Его лицо утратило всякое выражение. Словно он так глубоко провалился в свои мысли, что на поверхности не осталось даже ряби. — В каком-то смысле я могу вас понять.