Комната была обставлена с тем же шиком, что и вся квартира, и очень напоминала спальню Дэвида. Даже стены и мебель были оформлены в схожие оттенки зеленого. Может быть, немного более темные. Только здесь дорогая лаковая мебель была подернула плотной пленкой пыли. Пыль покрывала пол и лампы, каталась в углах рыхлыми комьями. Ею были затянуты рамки, расставленные на комоде. Здесь не было такого обилия безделушек, шкатулок и прочего, так что фотографии сразу привлекли внимание Мэттью.
На первой было двое детей лет пяти в одинаковых костюмчиках: рубашки, а к ним не то юбки, не то широкие шорты. Различить, кто из них Кристал, а кто — Дэвид, тоже не представлялось возможным. Лица, улыбки, растрепанные волосы до плеч — все было совершенно идентичным. Мэттью даже поежился. Он редко встречал близнецов, и настолько похожие дети вызвали у него беспричинную тревогу.
Вторая фотография тоже запечатлела близнецов. Здесь им было лет по шестнадцать, не больше. Оба — в одинаковых мужских костюмах, черных с белыми галстуками, волосы убраны назад и отличить, кто из них кто, совершенно невозможно. Под мышкой каждый держал огромный круглый глаз, со зрачком, веками и торчащими щеткой ресницами, и глаза эти были больше их собственных голов. Они стояли на улице, возле каменного фундамента дома и голого, облетевшего куста. Мэттью поежился. Вот это по-настоящему жуткие Хэллоуинские костюмы.
На третьей фотографии оказалась какая-то женщина, опирающаяся на крышку рояля. Мэттью сразу же обратил внимание на то, как странно она держит вторую руку. Слишком неестественный изгиб. И слишком тесно локоть прижат к телу. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять — это не причудливая поза и не прихоть модели.
Левая рука была словно высохшей, лишенной мышц и казалась в два раза тоньше правой. Женщина не особенно пыталась это скрыть. Она держалась спокойно и даже гордо, чуть улыбаясь в объектив самыми уголками губ. Платье на ней было явно дорогое и весьма открытое, хотя нельзя сказать, чтобы она могла похвастаться фигурой. Лицом женщина тоже не выделялась. Оно казалось скорее грубым — тяжелая нижняя челюсть, крупный нос. В нем была некая гармония, но красивым его назвать было сложно.
За роялем сидел один из близнецов. Кристал это или Дэвид — сказать было невозможно. Ребенок лет восьми серьезно и спокойно смотрел в объектив, положив свои маленькие ручки на клавиши. Мэттью еще раз вгляделся в лицо женщины. Неужели это миссис Палмер? Мать Дэвида. Как там сказал мистер Уильямс? «Она была очень запоминающейся женщиной». С этим Мэттью не мог поспорить. Что-то в ней притягивало взгляд. И вовсе не сухая рука. Может быть, что-то во взгляде? В манере держаться? В легкой усмешке, которая едва читалась на ее губах?
В любом случае, миссис Палмер удивительным образом не походила на собственных детей. Сколько бы Мэттью не всматривался в ее лицо, не мог найти ни одной общей черточки. Может, это и не мать вовсе? Гувернантка. Учительница музыки? Нет, что может быть за пианистка с такой рукой?
Мэттью вернул фотографию на место и огляделся. В дальнем углу, рядом с мольбертом располагался письменный стол, заваленный бумагами. Среди исписанных и покрытых рисунками листов в беспорядке лежали куски угля и мелки пастели.
Он бросил еще один взгляд на часы. Пятнадцать минут. И тут Мэттью заметил шкатулку. Она стояла на столике у постели. Совсем небольшая, синеватая от патины и покрытая прихотливыми узорами. Словно оплетенная множеством неизвестных ему растений. Пыли на ней почти не было. Медные грани тускло поблескивали в свете ламп.
Мэттью поднял ее и повертел в руках. Коснулся защелки, но открывать не стал. Он даже сам не мог объяснить, почему. Это была та грань, которую он не хотел переходить. Не был готов. Отражение просило шкатулку — он ее нашел. О том, чтобы в ней копаться, разговора не было.
Быстро, стараясь ни о чем не думать, Мэттью погасил свет, вышел из комнаты и запер дверь. Возвращать ключ времени не было. Мэттью прошел в кухню, налил стакан воды и выпил большими глотками. Руки слегка тряслись.
«Сделано», — думал он, пытаясь успокоиться. — «Как бы там ни было, ты ее нашел». Вернувшись в холл, он быстро сунул шкатулку в чемодан, в котором одиноко болталась смена белья, теплые носки, связанные Хлоей, шерстяной шарф ее же авторства, книга и дневник в кожаной обложке. Все это могло бы уместиться в маленькую дорожную сумку, но такой у Мэттью не было. Возможно, все эти вещи и вовсе были лишними, но Дэвид не сказал ничего, кроме того, что это будет поездка за город. Так что Мэттью решил подготовиться.
Свой самый приличный костюм он сегодня оставил дома, вместо него надев теплый свитер под простой, немного утративший форму фланелевый пиджак, брюки из серой в елочку ткани и грубые, но надежные ботинки. Наряд, максимально неуместный в Верхнем Ист-Сайде и куда более подходящий для фермера из Миннесоты. Но и Дэвид сегодня не слишком нарядился — бежевые шерстяные брюки, чуть более темный пиджак поверх зеленого свитера, крепкие кожаные ботинки. Правда, его вещи, при всей их видимой простоте, были новыми и явно очень качественными.
Заперев дверь, Мэттью вызывал лифт. Он старался не думать о том, что только что сделал, но это плохо ему удавалось. Оставалось лишь искать оправдания и напоминать о лучших намерениях. Полностью погруженный в свои мысли, он шагнул в кабину и не сразу узнал в лифтере того юношу, что встретил его в первый день.
— А, вы вернулись! — просиял Мэттью.
Парнишка усмехнулся.
— Соскучились? Наверное, вы единственный из всего дома, кто заметил мое отсутствие.
— У вас были выходные? — Мэттью невольно отметил, что в глазах лифтера не осталось воспаленных красных прожилок, которые он видел прежде.
— Вроде того. А вы… уезжаете?
— Только на уикенд.
Лицо лифтера посветлело:
— Хорошего отдыха.
Лифт остановился на первом этаже, парень открыл решетку.
Подумав, Мэттью перекинул чемодан в другую руку и протянул лифтеру ладонь:
— Мэттью Блейк.
Тот замешкался, в лице промелькнуло недоумение, и лишь затем он широко улыбнулся.
— Чарли Джонс.
— Хорошего дня, Чарли.
Мэттью вышел из дверей здания и невольно сбавил шаг. У тротуара был припаркован шикарный красный автомобиль. Назвать модель он не смог бы, потому как никогда в них не разбирался, но это было настоящее чудо техники. В глянцевых боках сияло октябрьское солнце, словно автомобиль только что сняли с конвейера.
Он медленно подошел ближе. За рулем сидел Дэвид и курил, постукивая пальцами по рулю. Мэттью ощутил, как сжалось горло, и кашлянул. Дэвид немедленно обернулся.
— А, наконец-то, — улыбнулся он. — Садитесь. Зачем вам этот огромный чемодан?
— Другого у меня нет, — отозвался Мэттью и почувствовал, что краснеет. Дэвид, к счастью, больше ничего не сказал по этому поводу.
Водил Дэвид уверенно, даже рискованно, но уже через полчаса Мэттью привык и перестал вжиматься в кресло. Он закурил, глядя на проносящийся мимо город в бледном утреннем свете. Впервые Нью-Йорк предстал перед ним в сумерках и неоне, но точно так же — через стекло автомобиля. Кадры прекрасной жизни в жесткой металлической раме окна. И с тех пор они не стали ближе.
А ведь всего неделя прошла. Эта мысль поразила Мэттью. Провиденс казался далеким сном, как если бы он оставил его много лет назад. Нет, воспоминания не успели потускнеть, но теперь больше походили на увиденный когда-то фильм. Не похоже, чтобы все это было с ним. Кто-то другой сидел у окна книжного с очередным рассказом Лавкрафта в руках, поднимаясь лишь затем, чтобы рассчитать редкого покупателя. Кто-то другой собирал палые листья с газонов. Бродил по засыпанным снегом улицам. Выбирал подарки племяннику на Рождество. Сидел у постели отца, поглаживая приткнувшегося рядом кота.
Как там, интересно, кот?
Спросил ли Мэттью в письме, как перенес переезд кот? Он писал Хлое в таком смутном состоянии, что не мог припомнить ни строчки.