— Вы же мне про реформы говорили и непонятное положение части крестьян? — посмотрел я на него с вопросом, — Вот и будет у меня предложение к тем деревням, которые поближе к Велье находятся. Постараюсь их всех на лён перевести. Частично. Но на тот, который мне для полотняной фабрики нужен, а не на привычный им лён — переросток с семенами.
— Не верю, что вам удастся переубедить крестьян, — ещё раз попытался вернуться мой тульпа к теме льна, выращиваемого на еду.
— Вот вечером и посмотрим. Я как раз двух старост к себе на разговор вызвал, — не стал я спорить, так как пока сам ни в чём не был уверен, — Но открою ещё один секрет. Из центнера льняных волокон можно изготовить тысячу квадратных метров батиста, или двести парусины, а вот чего-то похожего на брезент, так и вовсе всего лишь сто квадратных метров. Самое смешное, что стоить та же парусина будет в пять, а то и в восемь раз дешевле за метр, чем батист. Оборудование фабрики позволяет мне и парусину делать, и к качеству батиста вплотную приблизиться. Разве что сейчас для изготовления тонких тканей моей фабрике катастрофически не хватает механических верётен, мощной трепальной машины, хорошего отбельного цеха и качественного сырья. Но это всего лишь вопрос времени и денег. Пока и то и другое у меня есть. Осталось лишь с народом договориться.
Крестьяне — народ упёртый и недоверчивый. Иногда на ровном месте в силу одного упрямства могут проблемы создать, а довод самый простой прозвучит: — «Наши деды и прадеды так не делали».
И всё. Хоть кол на голове теши, останутся при своём, как глухари на току.
Но кое с чем мне повезло.
Это я про устройство. Государевы крестьяне уже не один десяток лет живут общинами. С выборными старостами и даже теми, кто за порядком в селениях следит. Этакая народная демократия в действии. Вот только их голова, кстати, тоже выборный, насквозь гнилой оказался и начал под себя грести, как курица лапой. Так опять же — это дело знакомое. Любой проект можно опошлить и профанировать, если за ним контроля не будет. Только вот тут им не там. Одного старосту, из деревеньки в восемь дворов, мои служивые уже прилюдно выпороли, если что, то по жалобе тех же жителей этой деревеньки.
— Двух девок ссильначал и за долги к себе определил, даром, что они только заневестились. А долги, хоть и пустяковые были, но у него за месяц вдвое вырастали. Вот мы и восстановили справедливость, — доложил мне десятник про тот случай, — Мы этому козлу двадцать горячих нагайкой выписали прямо на площади, девкам по телушке с его двора вывели, а их родакам долг списали, в чём он прилюдно поклялся.
— И что? Староста жаловаться теперь ко мне прибежит? — поинтересовался я после доклада, — Или к полицейскому уряднику пойдёт.
— Не. Мы сразу ему предложили к вам на суд идти, но предупредили, что вы вспыльчивый, и если на месте его не убьёте, то уж на каторгу точно определите. Так что он всем доволен, — доложил десятник, как нечто само собой разумеющееся.
Я тогда лишь в затылке почесал. Однако. Это когда же я успел такую репутацию заработать? Неужто с тех пор, как их главу сверг и чиновников из тех, что иже с ним были, под губернаторский замес запустил.
— И что? Все довольны?
— Не извольте сумлеваться, Ваш Сясьтво, — браво выпучил глаза десятник, вытягиваясь во фрунт, но безбожно переигрывая, — Даж девки на то согласные были. И если что, они очень даже вам благодарные, — произнёс он, вроде, как с намёком.
Ну уж нет. Мне вполне совершеннолетних чухонок хватает, хотя две из них до сих пор у меня в спальне так и ни разу не побывали.
А девки, что едва «заневестились»…
Не, не моё. И пусть этот мир пока ещё живёт по Соборному Уложению тысяча шестисот сорок девятого года, которое будет изменено лишь через четырнадцать лет, при Николае Первом, но возраст для невесты в двенадцать лет — это уже за гранью зла.*
* СЕМЕЙНОЕ ПРАВО В СОБОРНОМ УЛОЖЕНИИ 1649 г. В соответствии с нормами церковного права жениться можно было не более трех раз. Минимальный брачный возраст составлял 12 лет для женщины и 15 лет для мужчины. Для заключения брака требовалось согласие родителей, а для крепостных — и согласие их владельца. Изменения произошли лишь в 1831 году.
— Батист? Пожалуй, я согласна подождать. А какие вещи из него можно будет исполнить! Версачи с Дольче Кабаной от зависти сдохнут! — заявила Лариска, перед тем, как пропасть.